Логистика: как им это удавалось? Часть II — фуражировка

Нет времени читать всю статью? Резюмировать

Оригинал

Это вторая часть цикла из трёх (I, II, III) о практической стороне доиндустриальной логистики. В прошлой части мы перечислили участников «походного сообщества»: солдат, нестроевых, боевых и тягловых животных. Всем им требовались огромные объёмы припасов — прежде всего пища, но также корм для животных, дрова для отопления и готовки и вода. Так мы пришли к «тирании обозного уравнения». Без современного промышленного транспорта — сначала железных дорог — доиндустриальная армия не способна снабжаться как современная: по линиям от тыловых оперативных баз, связанных с производящим ядром государства. Поскольку всё, что способно перевозить пищу, само ест пищу, армии вынуждены добывать продовольствие и другие припасы на месте. С собой можно нести запас лишь на пару недель, поэтому пополнение становится постоянной задачей и необходимостью, определяющей решения полководца.

Мы уже обсуждали такие вопросы в виде практических правил и «границ правдоподобия». Для военно-исторической литературы обычны выражения «фуражировала» или «жила за счёт местности», но редко объясняется, что это означало на практике. Ещё реже говорят, из каких действий состояла фуражировка, что она делала с местным населением и как армия обращалась с собранным. Этим мы и займёмся.

Статья длинная, но мы пройдём тему в четыре этапа. Сначала выясним, какие именно припасы нужны армии и как их можно получить, чтобы сузить вопрос до того, что действительно приходится добывать на месте. Затем рассмотрим снабжение движущейся армии на дружественной территории, фуражировку во вражеских землях и, наконец, взглянем на неё глазами тех, у кого забирали пищу.

Уточню хронологию. «Древность» формально длится от появления письменности около 3000 года до н. э. до падения Западной Римской империи около 450 года н. э., но свидетельства о логистике позволяют уверенно говорить о ней лишь начиная с первой греко-персидской войны 492 года до н. э. Затем идут Средние века, примерно 450–1450 годы, и раннее Новое время, примерно 1450–1789 годы. Я сосредоточусь на Средиземноморье вообще и Европе в частности, потому что знаю их лучше всего. Другие основные культуры — рис или кукуруза вместо пшеницы — сложно меняют многие детали, но не отменяют тиранию обозного уравнения. Поэтому фуражировка или жёсткое ограничение оперативной дальности остаются свойством аграрных армий почти повсюду.

И ещё одно — предупреждение о содержании. Фуражировка часто сопровождалась насилием над мирными жителями, включая сексуальное. Сухие описания доиндустриальных кампаний нередко это опускают, но мы не станем. Некоторые исторические изображения показывают насилие и подразумевают сексуальное насилие: это была реальная часть исторической войны и, следовательно, добросовестно изложенной истории. Читателю следует проявить осторожность; никто, и менее всех я, не станет осуждать желающего пропустить эту статью.

Припасы

Начнём с того, что нужно армии. Римляне аккуратно делили припасы на четыре категории: пищу, корм, дрова и воду. Каждой соответствовало своё занятие — frumentatio, pabulatio, lignatio и aquatio; пищу и корм старались собирать вместе (Roth, с. 118–140). Это удобное деление хорошо отражает потребности армий вплоть до пороховой эпохи.¹ Начнём с трёх сравнительно простых ресурсов: они требовались ежедневно, но обычно имелись там, где действовали армии.

Большинство армий в большинстве условий находило достаточно воды вдоль маршрута в природных источниках — родниках, реках, ручьях. Даже при достаточном количестве вода влияла на выбор лагеря и могла стать объектом борьбы: например, врагу перекрывали местные источники, как при Хаттине в 1187 году. Отряды для пополнения воды были повседневностью. Римляне называли процесс aquatio, а временно отправленных солдат — aquatores. Обычно фляги просто наполняли при переходе водотока. Хорошо организованная армия могла рыть колодцы или заранее заполнять цистерны, но это требовало колоссального труда. Армии нужно столько воды, что требовалось множество колодцев: ограничивает не запас, а пропускная способность — за час из одного колодца можно поднять лишь определённое число вёдер.² В основном армии двигались там, где вода имелась естественно, преодолевая лишь короткие безводные участки. Если доступной воды не было, аграрная армия обычно просто не могла туда пойти.

Дрова тоже были ежедневной заботой. Римская армия регулярно отправляла отряды дровосеков — lignatores — к ближайшему лесу. К счастью, аграрное хозяйство обычно обеспечивало древесину: леса разделяли поселения, а возле городов выращивали топливные деревья. Армия не занимается устойчивым лесоводством, поэтому об истощении запасов обычно не думает и не слишком привередлива к качеству дров, в отличие от строительной древесины. В источники заготовка попадает, когда становится необычно трудной: армия долго стоит, например при осаде, и исчерпывает местный запас (Ливий, 36.22.10), либо неприятель заставляет отправлять охрану и крупные отряды (Псевдо-Цезарь, «Африканская война», 10). Осада особенно сложна: осадные машины и работы требуют дополнительного леса; разумные защитники в рамках выжженной земли убирают окрестные деревья и деревянные постройки, как в Антиохии в 1097 году. Но вне осад доступность дров, подобно воде, главным образом определяет маршрут: полководец не задерживается там, где их невозможно собрать.

Затем идёт корм для животных: сочетание зелёного корма — травы, сена — и сухого — ячменя, овса. Животные могли пастись, теряя время марша, либо армия собирала зелёный корм вместе с пищей и зерном. Срезанные хлебные стебли годятся на корм, поэтому даже не умеющая обрабатывать зерно армия легко кормит ими животных, добавляя ячмень и овёс из хозяйских кладовых. Римляне предпочитали косить корм в полях, а не требовать его от земледельцев, но при нужде делали и так и этак. Это была регулярная задача командира, часто требовавшая прикрытия: одна группа собирает, другая остаётся готовой отбить нападение. Для осады корм можно запасать, иначе множество стоящих на месте животных быстро объедает окрестности. Важно, что оба вида корма сезонны: зелёный появляется с травой ранней весной, сухой состоит из урожая середины лета — ячмень — или конца весны — овёс.

Наконец, пища, то есть главным образом зерно. Источники о фуражировке сосредоточены на ней: это самая сложная часть снабжения в обычных условиях аграрной войны. Первый фактор — переработка зерна. Основные хлеба, особенно пшеница, ячмень, позднее рожь, давали подавляющую часть калорий армии и её нестроевых. Но зерно не растёт готовым к употреблению и проходит несколько стадий обработки. Стратегия фуражировки сильно зависит от того, какую часть работы армия умеет выполнять сама.

Римская армия здесь необычна: она могла регулярно выполнять всю цепочку обработки зерна собственными силами. Для этого требовалось много координации и инструментов. Созревшие хлеба сначала жнут, затем молотят, выбивая семена из колосьев, веют, отделяя несъедобное, при необходимости обрушивают зерно, снимая оболочку, мелют камнями в муку и лишь потом пекут хлеб, сухари или иное изделие.

Цельное зерно можно обжарить, а зерно или муку сварить в кашу, но хлеб и сухари питательнее: приготовление разрушает некоторые плохо усваиваемые растительные соединения. Хлеб также вкуснее, что полезно для боевого духа. В крайней нужде армия жарит зерно или ест кашу, но стремится обеспечить постоянный запас хлеба. В идеале она добывает зерновой продукт на стадии, после которой сама способна закончить большую часть обработки.

Римляне выполняли всю цепочку. Серпы — falces — входили в штатное снаряжение, поэтому солдат посылали прямо в поля жать урожай. Затем зерно доставляли в укреплённый лагерь, который римляне строили после каждого дневного перехода, и там молотили стандартными инструментами. Обмолоченное зерно выдавали в паёк; солдаты сами мололи его ручными мельницами или варили кашу puls. «Ручная» мельница весила около 27 кг и, вероятно, ехала на муле — по одной на каждый контуберний из шести-восьми человек. Реконструкцию выполнил Маркус Юнкельман. Заставить солдат молоть зерно было достижением дисциплины: дневная порция занимала одного члена группы примерно на два часа. Хлеб пекли на собственных кострах; иногда полководцы заранее готовили припасы в центральных пекарнях. Такая централизация была частью необычайной сложности римской логистики и давала армии гибкость.

Гоплитские армии, по-видимому, обычно не умели в походе ни жать, ни молотить, ни молоть зерно. Десяти тысячам Ксенофонта при отсутствии готовой муки часто приходилось варить кашу или жарить зёрна; они настойчиво договаривались о рынках на маршруте, чтобы просто покупать пищу. Известно, что спартанская армия, разорявшая зрелые афинские поля, исчерпала припасы (Фукидид, 2.23). Неясно, что именно кончилось, но пища и корм — очевидный ответ: вероятно, спартанцы лишь частично могли воспользоваться афинским зерном. Поэтому без помощи дружественных общин оперативная выносливость гоплитских армий была мала.

Македоняне справлялись лучше. У солдат Александра, похоже, были ручные мельницы — уже огромное преимущество. Зерно обычно хранят и перевозят после молотьбы и веяния, но до помола: так оно лучше всего сочетает долговечность и компактность. В амбарах и кладовых находится преимущественно обмолоченное и провеянное зерно, не мука и не свежие колосья. Умеющая молоть армия грабит центральные хранилища и перевозит пищу в виде зерна, которое компактнее и долговечнее муки или хлеба.

Возможности ранненововременных армий заметно различались. Иногда в лагере готовили женщины походного сообщества, иногда существовали централизованные кухни рот. Со временем роль женщин уменьшалась; в XVII веке есть свидетельства назначения солдат поварами. Фландрская армия³ в основном полагалась на внешних торговцев и подрядчиков, снабжавших её паёчным хлебом pan de munición: сердцевина продовольственной системы была отдана на подряд. В апреле 1678 — феврале 1679 года подрядчики ежедневно поставляли в среднем около 39 000 буханок (Parker, с. 137).

Это создавало множество проблем. Качество хлеба сильно колебалось: в отличие от готовившего для себя и товарищей солдата, подрядчик был заинтересован экономить на всём и так и делал. Многие поставки шли в кредит; когда кредит испанской короны рушился — в 1557, 1560, 1575, 1596, 1607, 1627, 1647 и 1653 годах, — система снабжения нарушалась. Долги короны «реструктурировали» указом о банкротстве в пользу Испании. Результатом становились тысячи вооружённых, обученных, голодных и не получивших жалованья людей и катастрофы вроде разграбления Антверпена в 1576 году: без подрядчиков армия не могла обеспечить себя. Такая система, вероятно, увеличивала и без того астрономическую стоимость Фландрской армии: она не умела, по выражению Катона Старшего, «кормить войну войной». Даже римлянам редко удавалось полностью прокормиться фуражировкой, но в наступлении они хотя бы перекладывали часть расходов на врага. Хлеб подрядчиков не избавлял Фландрскую армию от фуражировки и грабежа: низкий паёк дополняли покупками — часто на награбленные деньги — и добытой пищей.

К зерну добавляются мясо, фрукты, овощи, сыр и прочее. Их нужно меньше, потому что основные калории даёт зерно, и они требуют меньшей обработки. Даже при надёжном запасе зерна армия добывает скоропортящиеся продукты ради разнообразия и полноты питания. Малые города и деревни, где находится зерно, дают и такие дополнения. Армии измеряют припасы и фуражировку зерном, а затем добавляют всё прочее, что удалось получить при его добыче. В мирное время и на постоянной базе возможен стандартный рацион; в походе приходится есть доступное.

Итак, нужны вода, корм, дрова и пища; последняя — главным образом зерно с дополнениями, причём зерно, вероятно, хотя бы частично обработанное: обмолоченное, иногда смолотое. Всего требуются тонны ежедневно. Но обратите внимание: все эти ресурсы нужны и мелким аграрным хозяйствам. В этом преимущество доиндустриальной логистики. Современной армии нужны продукты, которые гражданская экономика обычно не производит и не хранит повсеместно — снаряды, взрывчатка, авиационное топливо. Домодерней нужны основные продукты и ресурсы сельского хозяйства.

Помимо припасов, различались «фуражировка» — добыча снабжения — и «грабёж» — присвоение ценностей, но на практике они почти всегда соединялись. Солдат, ищущий пищу, искал и ценности: тот, кто крадёт необходимый семье хлеб, не станет церемониться с посудой. Увы, добычей часто становились люди: их продавали в рабство, удерживали ради выкупа, принуждали работать на армию или похищали для сексуального насилия — либо всё сразу.

Лист 6, «Разорение монастыря», из серии офортов Жака Калло «Большие бедствия войны» (Les Grandes Misères de la Guerre), показывающий слияние фуражировки и грабежа. На переднем плане добыча включает религиозные предметы, корзину пищи и мешки, вероятно, зерна. Слева солдаты увозят на лошадях монахинь; это обычный художественный эвфемизм похищения женщин для изнасилования.

Сельская местность с хозяйствами и земледельцами становится для армии огромным полем ресурсов. Способ их получения зависит от организации армии и статуса местных общин.

На дружественной земле

Собственный или дружественный административный аппарат резко упрощает логистику. При этом армия не хочет стоять: она направляется куда-то — в идеале из своей земли во вражескую либо от главных административных центров, городов и замков, навстречу противнику, чтобы победить и предотвратить осаду. Нужно не просто снабжать войско, а делать это в движении, содействуя быстрому маршу.⁴

Сначала вспомним устройство местности. Доиндустриальная округа не покрыта равномерным ковром ферм. Поселения сгущены: хозяйства собраны в деревни, те в некотором смысле «вращаются» вокруг городков, а городки — вокруг больших городов, которые ими управляют. Местные дороги соединяют поля с деревенским центром, деревни друг с другом и с городком. Армии, использующей те же пути, это очень помогает: даже простые тропы позволяют ориентироваться без современных средств. Главная колонна с повозками, припасами и войсками движется по большим дорогам между городами, меньшие отряды — по тропам между малыми поселениями. Перед нами не бескрайнее поле манёвра, а паутина путей, сходящихся в поселениях.

Висамбур, 1550 год, из «Всеобщей космографии» Себастьяна Мюнстера (1598). Изображение предоставлено Historic Cities Research Project. За пределами главного города разбросано множество малых поселений, соединённых дорогами и тропами: деревни, хутора, монастыри и другие общины. Во всех есть запасы, которые может добыть армия.

На дружественной территории армия опирается на покорность населения и местной администрации. Гонцы и всадники обгоняют колонну, заранее договариваются о необходимом, собирают припасы и, возможно, обещают заплатить сразу или позднее. Во вражеских землях гонцов могут поймать, а направление движения раскрыть. Как же получить припасы при содействии населения?

Простейший способ — постой, в разных формах применявшийся от древности до раннего Нового времени, особенно в Средние века и первые два века ранней современности. Клиффорд Роджерс описывает стандартную средневековую практику. Собранную армию делили на небольшие части, часто «знамёна». Каждое назначало всадника-квартирмейстера, который под надзором маршалов короля или командира ехал на день впереди. Множество таких всадников одновременно образовывало слабое кавалерийское прикрытие. Они выбирали следующий лагерь, маршалы размечали места частей и устраивали пищу с жильём.

На практике солдат на следующий день селили в домах мирных жителей, плотно набивая малые города и деревни. Если возможно, местные устраивали рынок; чаще хозяева были обязаны кормить и снабжать постояльцев. Формально полагалось возмещение, а короли формально грозили карами за лишние требования и издевательства. Роджерс, на мой взгляд, слишком оптимистично считает повторяющиеся запреты доказательством сдержанности. Для римской и ранненововременной среды повторение одного закона обычно означает, что злоупотребления продолжались. На практике компенсация часто была неполной или отсутствовала, а злоупотребления были обычны.

В раннее Новое время постой мог разорить деревню. Кормление полудюжины солдат несколько дней и выдача им походного запаса легко доводили малое крестьянское хозяйство до нужды. Нужно трезво представить и множество вооружённых мужчин, часто вспыльчивых молодых людей, фактически отпущенных среди безоружных жителей с правом требовать нужное. Даже гораздо более дисциплинированные армии оставляли за собой кражи и изнасилования. Но решение было простым, поэтому при слабом управлении и желании правителя переложить расходы с казны постой оставался привлекательным. В XVIII веке он был достаточно обычен, чтобы стать важной претензией британских колонистов Северной Америки; после независимости те запретили его Третьей поправкой.

Городам выгоднее было устроить рынок за стенами, разместить армию там и впускать внутрь лишь небольшие группы. Такую переговорную силу имели в основном укреплённые города. Рынок для крестоносцев под Константинополем в 1097 году стал важнейшим предметом дипломатии: Алексей I Комнин контролировал и рынок, и переправу через пролив в Малую Азию, добиваясь уступок.⁵ Города римских провинций регулярно платили чрезмерные суммы, лишь бы избежать постоя; Цицерон пишет об этом из Киликии. Платили деньгами или натурой. Готовность идти на исключительные расходы показывает, насколько разрушителен был даже дружественный постой.

При долгих действиях в регионе армия могла опереться на подрядчиков. Мы уже упоминали pan de munición Фландрской армии. Есть свидетельства частных подрядов и при римских армиях, хотя современная наука — прежде всего Эрдкамп и Рот — подчёркивает их ограниченную роль. Думаю, Эрдкамп прав: подрядчики существовали, но лишь дополняли систему налогов и реквизиций. Обычно мы видим маркитантов, продающих солдатам лакомства сверх пайка.

С ростом армий в раннее Новое время государства пытались отказаться от разрушительного постоя, но слабая администрация и нехватка денег мешали; постоянные казармы стали обычны лишь в начале XVIII века. Испания превратила рыночные города и жильё из разовой меры в постоянную сеть вдоль «Испанской дороги», по которой войска шли из Савойи в Нидерланды во время Восьмидесятилетней войны.

Чтобы подкрепления не грабили собственные земли и не ссорились с союзниками, правительство назначило ключевые рыночные города étapes, этапными пунктами и складами. Они стояли на дорогах и уже имели нужную инфраструктуру. Перед движением им приказывали накопить провизию и подготовить жильё для указанного числа солдат, теоретически заплатив заранее. Домовладельцы подавали квитанции — billets de logement — налоговому сборщику, засчитывая расходы в счёт будущих налогов.

Система оставалась неполной: когда короне предложили создать étapes в самой Испании, она отказалась из-за цены и административной тяжести. На Испанской дороге решение диктовала дипломатия. Маршрут был лоскутным: земли испанской короны, дружественных австрийских Габсбургов и малых государств Священной Римской империи. Любое обиженное государство могло перекрыть проход, а император — весь путь. Разорение требовалось ограничить, иначе маршрут не выжил бы.

Государства с большей административной способностью стремились вовсе избежать постоя. В походе решающее значение имеет контроль. Солдаты не автоматы: скучают, уходят, крадут и ломают вещи — и людей. В общем лагере за ними легче следить и проще вовремя собрать всех утром. Полководец предпочёл бы держать войско вне городов, в регулярном походном лагере. Солдаты охотнее ночуют в домах, поэтому нужна дисциплина, но выгоды велики.

Армия может потребовать от местной администрации собрать и недалеко перевезти припасы, после чего расположиться в поле и получить зерно словно доставкой DoorDash.⁶ Римляне на дружественной земле находили местное правительство — обычно город, иногда племенную власть — и заранее предъявляли ему требование, предоставляя самим властям решать детали. Так римская армия оставалась в укреплённом лагере вдали от мирных центров, сохраняя дисциплину. Она обычно избегала постоянных и временных баз в городах, используя угрозу постоя, чтобы получить припасы для обычных лагерей и позднейших постоянных фортов.

Постой? Это для слабых неримлян! Мы просто разобьём лагерь здесь. Остатки одного из римских фортов осады Масады, 72–73 годы, до сих пор сохраняют характерную карточную форму походного и осадного лагеря. Изображение из Википедии.

Местная элита могла выдать реквизированное сама — в крайнем случае, чтобы избежать кары начальства: римляне считали отказ «мятежом». Но обычно она перекладывала максимум расходов на малых людей. Требования бывали столь велики, что городам приходилось покупать или ввозить зерно; Афины сделали это в 171 году до н. э. во время Третьей Македонской войны, избегая гнева Рима. Цезарь постоянно дополнял фуражировку поставками союзных или недавно побеждённых общин Галлии. Источники снабжения направляли его кампанию: приходилось идти туда, где было зерно. Даже реквизиция причиняла настоящие бедствия: большая армия легко съедала все излишки провинции — и больше.

Реквизиция могла быть чрезвычайным налогом, то есть конфискацией, принудительной продажей по цене ниже рынка или зачётом будущих налогов. В Римской империи разовые требования к покорённым и «союзным», то есть подчинённым, общинам сперва превращались в постоянную норму, затем с удалением войн переводились в деньги и в итоге становились налоговой системой.⁷ Основные имперские налоги выросли не из италийской системы — её в основном отменили во II веке до н. э. благодаря богатствам провинций, — а из регуляризации военных реквизиций и вымогательств. Средиземное море позволяло обходить обозное уравнение и перевозить пищу между театрами у портов. В Республике сенат приказывал чиновникам и союзникам собрать припасы любым способом и отправить их на другой театр, иногда создавая склады для крупных морских операций — например, на Хиосе. Сицилийское налоговое зерно часто направляли римским войскам по всему Средиземноморью.

Всё это требует местной администрации или покорности населения. Во вражеской земле — куда армия и стремится — на них полагаться нельзя. Что тогда?

Фуражировка у врага

Обычно собранная армия идёт во вражескую землю, чтобы встретить полевое войско или осадить замок либо город. Уходя из дружественных краёв, разумно взять максимум припасов, особенно пищи. Но обозное уравнение и трудность охраны длинных коммуникаций заставляют добывать продовольствие у безразличного в лучшем случае и враждебного скорее всего населения.

Процесс обычно насильственного сбора пищи во вражеской земле называется «фуражировкой» — довольно бескровное слово для нередко отвратительного дела.

Как говорилось в цикле о земледелии, крестьянин ест ежедневно, а урожай получает раз в год. Решение — запас до следующей жатвы. Непосредственно перед жатвой годовой запас деревни стоит в полях, сразу после неё — обмолочен, провеян и лежит в амбарах, сараях и домах. Постепенно он убывает, в идеале не достигая нуля до нового урожая. Зеленый корм проходит сходный цикл: трава созревает поздней весной и наиболее редка зимой.

Большинство армий мало что могло сделать с хлебами на корню, поэтому начало действий в конце весны или начале лета позволяло войти во вражескую землю, когда озимая пшеница — главная европейская и средиземноморская культура — только что собрана и лежит в амбарах. Точная дата ранней летней жатвы зависела от региона. Важен и зелёный корм, то есть трава: он появляется несколько раньше и часто открывает сезон. Выпас резко уменьшает логистическую нагрузку лошадей и рабочих животных. Поэтому римские армии мобилизовали в марте — Martius, месяце Марса, римляне не тонки. Европейский сезон кампаний обычно начинался в весеннее равноденствие, в конце марта. Пока армию собирали и вводили во вражескую землю, приближалась жатва.

Фермы собраны в поселения, связанные дорогами. Каждая деревня, хутор или монастырь — назовём всё это деревней — для армии подобна пиньяте с пищей внутри, из которой содержимое извлекают насилием. От армии отделяются отряды и идут по боковым дорогам. Крестьяне обычно не представляют военной преграды: они уступают числом, не обучены, не вооружены и часто не знают о приближении войска — самая быстрая информация движется со скоростью всадника, и фуражиры могут обогнать вести. Отряд требует продукты либо, поскольку жители справедливо бегут, вламывается в дома, амбары и сараи. Животных уводят на мясо. Так армия снабжается за счёт врага — точнее, бедного сельского населения врага.

Иллюстрация из «Хроник Франции, или Сен-Дени» (1270–1380) из Британской библиотеки: фуражиры грабят хозяйство, забирая пищу, вино и ценности и уничтожая то, что не могут унести. См. также Rogers, с. 86.

Фуражировочные отряды на деле были довольно крупны. Опасность исходила не от деревни: в обычной было 5–20 хозяйств, несколько сотен жителей, половина взрослых, без оборонительных сооружений.⁸ Но вокруг вражеская территория; пока часть людей ищет припасы, достаточно крупная сила должна охранять остальных. По Роджерсу, средневековый отряд мог включать до трети армии: быстрые разъезды внезапно достигали поселений, медленные фуражиры догоняли и грабили. Устав тамплиеров запрещал рыцарю без разрешения отправлять спутников за пищей и даже дровами, отдавая предпочтение большим отрядам. Под Антиохией зимой 1097/98 года отряд Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского встретил целую деблокирующую армию Дукака Дамасского — и победил. Римляне обычно отправляли целый легион, около 5000 человек, то есть четверть обычной полевой армии; при меньшей армии отряд был меньше, при близком враге — больше. Ранненововременные отряды насчитывали сотни или первые тысячи, от роты до терсио или полка; части редко достигали штатной численности.

Ранний XIII век, Chanson des Lorrains, описывает проход такой армии:

Начинается марш. Впереди идут разведчики и поджигатели. За ними — фуражиры, чья задача собрать добычу и доставить её в большой обоз. Вскоре всё погружается в смятение. Крестьяне, только что вышедшие в поля, поворачивают назад с громкими криками. Пастухи собирают стада и гонят в соседние леса, надеясь спасти… напуганных жителей либо сжигают, либо уводят со связанными руками ради выкупа… деньги, скот, мулов и овец забирают. Валит и расползается дым, трещит пламя. Крестьяне и пастухи разбегаются во все стороны.

Разделение очевидно: вооружённые разведчики и поджигатели первыми рассеивают или захватывают жителей и обеспечивают безопасность; фуражиры — иногда нестроевые или временно безоружные солдаты — следом хватают вещи. Главная цель — припасы, но в таких условиях забирают всё ценное. Фуражировка и разорение могли быть отдельными задачами, здесь же армия и грабит, и жжёт — обычное сочетание. Можно добывать пищу без намеренного опустошения или опустошать без сбора: просто сжечь быстрее. Жгут дома и сараи, не зерно: зрелые хлеба обычно горят плохо.

Нестроевые тоже участвовали в разорении поселений и переноске добычи. Римские calones, обычно рабы, ходили с фуражирами и иногда были вооружены. В средневековых источниках нестроевые менее заметны, но рыцарская свита включала низших бойцов и слуг; иногда «фуражир» был отдельной должностью, а слуги, переносившие вещи, очевидно, переносили и награбленное. В ранненововременных армиях лагерные женщины постоянно участвовали в фуражировке, поскольку управляли пищей и хозяйством лагеря. Искусство регулярно их показывает, а тексты описывают «экономику грабежа» как совместное предприятие с мужьями и другими мужчинами. Показательно, что при поразительном насилии фуражировки солдаты не видели ничего необычного в том, чтобы взять с собой жён.

Лист 7, «Разграбление и сожжение деревни», из «Больших бедствий войны» Жака Калло о Тридцатилетней войне. Внизу слева от центра мужчин и женщин уводят в плен. Справа лагерная женщина складывает добычу в сундук у телеги; над задней частью телеги другая несёт мешок, ещё левее женщина на повозке помогает грузить.

Римские фуражиры грабили фермы и склады, но штатные серпы позволяли им самим косить корм и жать зерно прямо во вражеских полях. На колонне Траяна это изображено ниже. Снопы доставляли в лагерь и молотили в безопасности, сокращая пребывание отряда на открытом месте. Римские солдаты происходили из многочисленного класса свободных земледельцев и обладали навыками; большой отряд быстро очищал поля, за несколько часов «обналичивая» месяцы крестьянского труда. Эта редкая способность давала римлянам логистическую гибкость: крестьянин может спрятать обмолоченное зерно, но не поле.

Фрагмент сцены CX колонны Траяна, фотография R. B. Ulrich: солдаты жнут возле строящегося лагеря. Они показаны в доспехах, хотя источники уточняют, что жнецы снимали оружие и броню, а другие стояли в полной готовности. Вероятно, снаряжение должно сообщить зрителю, что это именно римские солдаты.

Крестьяне не могли сражаться, но не были беспомощны. Они знали местность и при предупреждении исчезали в ней. Лэндерс пишет: «Вооружённые люди обычно могли насилием или угрозой взять желаемое, но сначала должны были его найти» (с. 215). Крестьяне умели быстро прятать ценности и пищу или хватать возможное и бежать. Часть зерна сохраняли на семена и не ели, поэтому разумно было спрятать его заранее. Армия отвечала террором: жгла дворы беглецов, держала пойманных заложниками, требуя тайники. Поэтому особенно ценна кавалерия: всадники достигали деревни раньше предупреждения, мешали прятать зерно и бежать, вынуждали выдать запасы или платили выкупом. Власти могли заранее приказать свезти излишки в укрепления, резко сокращая доступную пищу.

Сколько пищи можно найти в лучшем случае? В обычной деревне — пара сотен человек, около дюжины больших крестьянских хозяйств. Вся годовая норма зерна собирается за несколько недель поздней весной или ранним летом. Деревня из 200 жителей имеет около 70 000 человеко-дней зерна плюс излишки, корм и прочие продукты. Если забрать всё — чему крестьяне сопротивляются, — можно наполнить ранцы десяти тысяч солдат ещё на неделю.

На большой территории идеал редко достижим. Военные практические правила спрашивают, какая плотность населения Y прокормит X войск. Посмотрим иначе. Армия с кавалерией может фуражировать полосу шириной около двадцати миль, пехотная — вдвое уже. При переходе в десять миль в день это 200 квадратных миль. При доиндустриальной плотности 25 человек на квадратную милю там живёт около 5000 человек, а сразу после жатвы у них примерно 1,35 миллиона человеко-дней пищи,⁹ условно килограмм на человеко-день. Наша армия из 19 200 бойцов, 4000 нестроевых и 9800 животных ежедневно требует 61 850 кг пищи и сухого корма — около 5% всего запаса.

Способы различались. Роджерс описывает средневековую армию как «плотную массу обоза и строевых войск, рыхлый периметр разъездов в милях от центра и между ними большое облако людей, рассеянных для тесно переплетённых задач поджога, грабежа, разорения и фуражировки». Римляне обычно посылали большие отряды через равные промежутки — вероятно, по дням выдачи зерна; они пополняли лагерь на несколько дней. Фуражировка замедляла армию, интенсивная — сильнее. При движении главной колонны 8–12 миль в день даже всадникам, уходящим к деревням и возвращающимся, оставалось лишь несколько часов на цели.

Желающая двигаться быстро армия пропускала большую часть пищи: делала непрерывный поверхностный проход или тщательно фуражировала раз в несколько дней. Нести много она всё равно не могла. Без подробных карт множество поселений просто не находили; другие замечали дым и успевали скрыться. Методичность приносила больше пищи, но отнимала скорость.

Поэтому деревни страдали неравномерно: одни обыскивали полностью, находя семена и ценности; из других наскоро выносили склад; третьи не замечали. В дневной полосе могло быть два десятка деревень разного размера. Даже внутри активной зоны малые хутора пропускали. Из-за бегства и скрытых запасов движущаяся армия обычно извлекала лишь 5–15% доступной пищи; больше требовало остановки и создавало обезлюдевшие логистические пустыни. Большие отряды работали потому, что забирали малую долю пищи всей полосы, но очень большую долю в конкретных попавшихся деревнях: нескольких тщательно ограбленных хватало на новые дни марша.¹⁰

Имеет значение сезон. До сих пор армия приходила в июне или июле после жатвы. Затем запасы убывают. К поздней осени пищи в деревне вдвое меньше; 20-тысячная армия переходит от удобных 5% к опасным 10% и должна двигаться, чтобы не исчерпать всё вокруг. Сезон с конца марта или начала апреля рассчитан так, чтобы начальный запас дружественной земли дотянул до летней жатвы. Опасность возвращалась к зиме. Армию можно распустить, но ежегодное начало кампании мешает долгим осадам и далёким войнам.

Сохранявшиеся зимой армии уходили на «зимние квартиры». Причина — погода и прежде всего нехватка пищи; поэтому так делали даже в мягком климате. Римские круглогодичные армии постоянно готовили зимовку: возле контролируемых портов и рек для морского подвоза, дружественных общин с налогами, реквизициями и рынками либо в богатой земледельческой области. Часто к этому добавляли склады, наполненные в сезон: месяцы пищи нельзя везти вместе с колонной.

Расчёты предполагают непрерывное движение, но армия отдыхает, осаждает, возвращается ради позиции. Наши 19 200 бойцов с минимумом нестроевых ежедневно выедают 5% всего местного запаса. Если стоять несколько дней, а тем более месяц-другой осады, нужно всё дальше отправлять отряды и создавать запасы. Поэтому предел средиземноморской полевой армии так устойчив:¹¹ 20 000 — нормально, 40 000 — много, 80 000 — необычайно много, свыше 80 000 почти всегда неустойчиво.

Полководец должен идти достаточно медленно, чтобы собрать припасы, но достаточно быстро, чтобы не грабить одних людей дважды. Размер, маршрут и скорость связаны. Слишком большая армия не прокормится ни при какой скорости. Большим войскам нужны плотные доступные земли; малые живут среди редких поселений и меньше вредят. Наши 19 200 солдат, 4000 нестроевых и 9800 животных пройдут почти всюду в Средиземноморье, кроме пустыни; удвоенные гораздо сильнее ограничены. Нестроевые — лагерные женщины, средневековые слуги и пажи — повышают необходимую плотность населения и сокращают варианты манёвра.

Воздействие на сельскую местность

Так выглядит фуражировка для армии. А для крестьянина? Даже дружественная армия была неудобством или бедствием; вражеская — катящейся по земле катастрофой, чумой вооружённых людей.

В лучшем случае община получала возмещение основных расходов на постой, но всё равно несколько дней принимала множество вооружённых мужчин. Приказы не красть и не приставать к женщинам часто игнорировались. В конце XVII века постой стал орудием внутреннего религиозного преследования: французские драгонады размещали войска у протестантов, «побуждая» принять католицизм. Возмещение часто не приходило или было ниже рынка; римляне избегали городов, но применяли принудительные продажи по низкой цене. Отдельное хозяйство не выдерживало расходов — сколько современных семей прокормит и разместит по шесть солдат на каждую спальню в течение месяца? — а постой одновременно поражал всю общину, мешая распределить нагрузку через взаимопомощь.

Централизованная армия могла уменьшить ущерб дружественным людям, если хватало денег и возможностей государства. Лагеря и казармы вместо домов смягчали вред. Римские легионные базы стояли вне крупных центров, хотя со временем сами порождали города. Средневековым и ранненововременным государствам такой способности не хватало; постоянные казармы стали обычны в 1710-х.¹² Но постой, особенно «по усмотрению» офицеров и солдат, оставался столь тяжёлым, что в 1789 году создатели Конституции США запретили его Третьей поправкой.¹³

Стать целью вражеской фуражировки было хуже. До самого конца XIX века война почти не защищала «вражеских некомбатантов», и жители подвергались любому насилию солдат.¹⁴ Изолированность и медленная связь означали, что первым предупреждением мог стать дым горящей в нескольких милях деревни — оставались минуты или часы. Часто отряд приходил без предупреждения. Люди хватали или прятали движимое имущество и бежали в лес. Бертран де Борн называл зрелище одной из радостей войны: «Мне любо, когда застрельщики заставляют людей и их пожитки бежать, и любо видеть за ними великую массу вооружённых…» Крестьянам это нравилось меньше, но довериться милости военной аристократии было бы глупо. Они бежали — и поступали мудро.

Грабёж мирных жителей почти всегда считался законной привилегией войны. Фуражиры искали пищу и ценности. Ранненововременные армии с нерегулярным жалованьем особенно разрушительно грабили; добыча была частью солдатской экономики, а кампания без неё разоряла солдат и лагерных женщин, участвовавших в деле и деливших прибыль. Явление не ограничивалось эпохой: древние и средневековые армии тоже грабили вражеские поселения.¹⁵

Лист из «Плача Германии» Филипа Винсента (1638), Internet Archive: солдаты пытают, по-видимому, мирных жителей.

Не успевших бежать ждала жестокость и иногда смерть. Пленные были ценностью: в древности их обращали в рабство и продавали сопровождавшим армию торговцам, после чего рабство обычно оставалось пожизненным; в средневековой Европе за них требовали выкуп у семей либо у управлявшего областью замка или города, хотя иноверцев могли поработить. Солдаты предполагали, что крестьяне спрятали имущество; пытки и террор — убийство одних для устрашения других — ради тайников, похоже, были обычной частью фуражировки.

Лист из «Плача Германии» (1638): женщины спасаются от солдат, прыгая в реки; на центральной панели женщина убита после изнасилования — именно это означает слово ravished. Подобные издания можно обвинять в преувеличении, но дневники и воспоминания солдат прямо подтверждают распространённость изнасилований; примеры см. Lynn, с. 153–155.

Не будем прятаться за эвфемизмами: пленных женщин очень часто насиловали. Линн отмечает, что у этого были устоявшиеся художественные символы: солдат хватает женщину за волосы — знак пленения и изнасилования с древности — либо тащит в постель. В древности женщин, как и мужчин, обращали в рабство; раб лишался законного права на телесную автономию и часто становился жертвой сексуального насилия. Ранненововременные тексты регулярно сообщают о женщинах как добыче для принудительного труда и изнасилований.¹⁶ Средневековые духовные авторы осторожнее, отчасти из-за норм против насилия над единоверцами, но война и здесь сопровождалась изнасилованиями. Очевидец Первого крестового похода клирик Фульхерий Шартрский хвалит крестоносцев за то, что после сражения под Антиохией в 1098 году они «только» убили мусульманских пленниц, а не изнасиловали: «не сделали им иного зла, кроме как пронзили их животы копьями».¹⁷ Gesta Francorum ясно показывает, что молодых женщин порабощали, остальных убивали. Крестьяне не зря бежали в леса и холмы: альтернативы были хуже даже в обществе плена и выкупа.¹⁸

Лист 5, «Грабёж», из «Больших бедствий войны» Жака Калло о Тридцатилетней войне. Солдаты угрожают убить мужчин; одна женщина, видимо, умоляет пощадить пленника. Не менее четырёх солдат показаны на разных этапах изнасилования; другие забирают пищу и ценности, справа человека пытают огнём.

После ухода отряда испытание не обязательно заканчивалось. Уносили ценности, животных, инструменты, семена и пищу. Потеря урожая означала голод, потеря животных — уничтожение лет накопленного капитала. При намеренном разорении жгли дома и сараи. Лишённые средств выживания земледельцы просили помощи у социальных связей или шли в города искать защиту и работу; при нехватке пищи город быстро закрывал ворота перед сельскими людьми ради собственных жителей. Они могли обратиться к власти. Если всё не помогало — умирали от голода.

Хотя отдельные хозяйства и общины погибали полностью, для обезлюдения целой области обычно требовались повторные действия на протяжении нескольких лет. Крестьяне знали риск и готовились: поддерживали связи, прятали семена и ценности, знали, куда бежать. Весь их уклад был ориентирован на стойкость перед бедствием. Но это создаёт ошибку выжившего: сельская местность населена потомками переживших события, которые пережили не все. Демографическое восстановление мало утешало убитых, умерших от голода и изнасилованных.

Не всякая фуражировка достигала такой жестокости, хотя жестокость, похоже, была нормой. Армия могла сдерживаться, если собиралась долго действовать или владеть землёй и желала сохранить будущих налогоплательщиков. Генерал стремился стричь овцу, а не сдирать шкуру.¹⁹ Маршал Виллар советовал на долгой вражеской кампании: «Если вы сожжёте, если прогоните население — будете голодать».²⁰ XVII век видел множество армий, сжёгших и затем лишивших пищи самих себя. Но сдержать войско было трудно, особенно когда пищу давала фуражировка, а жалованье — грабёж.

Раннее Новое время, вероятно, стало пиком неконтролируемой разрушительности: полевые армии выросли по сравнению со Средневековьем, а финансы и логистика государств не были готовы. Средневековые армии были не добрее, но меньше. В XVIII–XIX веках организация и снабжение улучшились, снижая логистический ущерб. Эллинистические и римские армии были сравнимы с войсками XVII–XVIII веков и могли быть ужасно разрушительны; походы Цезаря в Галлии граничили с геноцидом даже с поправкой на преувеличения. Македонские и римские командиры, судя по ограниченным источникам, могли сдерживать людей, когда хотели: помогало регулярное жалованье. Они чаще заставляли местные власти поставлять пищу под угрозой насилия, чем позволяли бесконтрольный грабёж. Более ранние свидетельства скудны, но необходимость фуражировки для крупных аграрных армий уходит в доисторию.

Одним решением были разновидности «контрибуций». Армия приказывала старостам и мэрам доставлять припасы и деньги в назначенные места и сроки — организованное вымогательство. Александр Великий опирался на общины, заранее сдававшиеся и согласовывавшие цену безопасного прохода.²¹ В Средние века армия могла обещать не разорять округу города или замка за снабжение, хотя иногда разорение само было целью.

При тщательном управлении вымогательство становилось эффективным, но десятки тысяч солдат всё равно давили на общины. Повторные контрибуции и фуражировка Восьмидесятилетней и Тридцатилетней войн создали обезлюдевшие ничейные земли; дальнейшие действия там стали трудны, ведь пустую округу не ограбишь. Масштаб был в основном недоступен меньшим средневековым армиям.²² В конце XVII века центральное снабжение и государственный контроль стали уменьшать стихийное разрушение, хотя намеренная способность разрушать росла; фуражировка сохранялась в XIX веке. Даже современные армии грабят и добывают пищу, особенно при крахе логистики.

Если это нужно произнести: война ужасна; воевать следует меньше.

В следующей части мы свяжем всё это с движением армии. Но закончим на бедствиях войны. Фуражировка и разорение безоружных гражданских во вражеской земле — часть доиндустриальной войны, часто опущенная популярной культурой и общими историческими рассказами.²³ Мы пишем, что полководец привёл армию туда, потом сюда и «разорил такую-то область», не объясняя смысла. Отчасти так делают источники: фуражировка была нормой и не требовала пояснений. Либо мы притворяемся, будто такой способ войны свойствен одной эпохе, хотя он был нормой аграрной войны во все периоды.

В следующей части — если график переживёт переезд — мы проследим, как все эти ограничения определяют движение армии.

Доиндустриальная армия по природе была жестокой и разрушительной, даже если источники скрывают насилие, потому что не заботятся о «других» — чаще низших по положению, чем чужих по культуре или религии. Но эти «другие» — большинство людей. Когда спрашивают: «Кем вы были бы в прошлом?», отвечают: королём, рыцарем, клириком, ремесленником. Но нет. По числам мы не стали бы солдатом в сияющих доспехах. Мы были бы бедными крестьянами, хватающими немногочисленные ценности и семью и бегущими в лес, пока позади горит всё, что строилось десятилетиями.

Это такая же — если не большая — часть ответа на вопрос «как им это удавалось?», как зрелище битв и осад.

Примечания

1. А как же порох? Его обычно везли с собой. Возможно, когда-нибудь мы поговорим о производстве чёрного пороха; делать хороший порох в походе трудно, и, насколько я вижу, это редко было главным ограничением. ↩

2. Подробнее: Roth, с. 119–125; G. Moss, “Watering the Roman Legion”, магистерская диссертация, UNC Chapel Hill (2015). ↩

3. «Фландрская армия была логистической катастрофой» быстро становится сквозной темой цикла — и, похоже, справедливо. ↩

4. В английском victualing действительно означает «снабжать армию пищей», среди прочего. ↩

5. Книга источников по Первому крестовому походу уже упакована из-за переезда, поэтому точных ссылок на Фульхерия и Анну Комнину у меня нет; постараюсь добавить после распаковки. ↩

6. Ссылка нужна потому, что я не знаю, насколько DoorDash распространён в других странах и понятна ли шутка. Я не большой поклонник: сервис дорог, но плохо платит курьерам. ↩

7. См. J. S. Richardson, “The Spanish Mines and the Development of Provincial Taxation in the Second Century B.C.”, JRS 66 (1976). ↩

8. Хотя можно одновременно или подряд наткнуться на несколько деревень. ↩

9. Число уменьшено на 25%: солдату нужно заметно больше пищи, чем среднему крестьянину, ведь среди крестьян есть дети, женщины и пожилые с меньшей потребностью в калориях. ↩

10. Риск «тяжело пострадать или не пострадать вовсе» как раз смягчают вертикальные и горизонтальные социальные связи крестьян. ↩

11. У рисоводства с его большей плотностью населения другие границы. ↩

12. Краткий обзор: Lee, Waging War (2016), гл. 9. ↩

13. Самая успешная из первых десяти поправок: она ни разу не была главным предметом решения Верховного суда. Вот насколько хорошо работает! ↩

14. «Нельзя намеренно атаковать мирных жителей» — сравнительно недавнее и чрезвычайно ценное нравственное новшество. Не станем преувеличивать: особенно в Средние века существовали хотя бы формальные сомнения в насилии над единоверцами, но до современного международного права, при всех его слабостях, им было далеко. ↩

15. Главная добыча во все эпохи находилась в городах, где было больше богатства. Это не значит, что крестьян не грабили; но армия, ограбившая только крестьян, разочаровала и, возможно, разорила бы солдат. ↩

16. Линн отмечает, что это происходило в армиях с множеством добровольно находившихся там лагерных женщин. По его выводу, большинство «понимало происходящее и терпело его, поскольку жертвы были „другими“, а женщины походного сообщества разделяли идентичность и ценности сообщества». Свидетельств возражений почти нет, свидетельств участия в грабеже много. Это помогает понять, почему даже солдаты-насильники не скрывали поступков: насилие над врагом считалось нормой. Вражда была взаимной: одинокие солдаты и лагерные женщины не могли рассчитывать на милость сельских жителей. ↩

17. Английский перевод из E. Peters, The First Crusade: The Chronicle of Fulcher of Chartres and Other Source Materials. ↩

18. Даже поверхностный обзор современной литературы о военных преступлениях показывает, что запрещённое национальным и международным правом поведение остаётся обычным, особенно когда мирные жители являются намеренной целью. Зверства не остались в прошлом. ↩

19. Светоний, «Тиберий», 32.2 — правда, о налогах, не фуражировке. ↩

20. Цитата по F. Tallett, War and Society in Early Modern Europe: 1495–1715 (1992); она знаменита и встречается во многих местах. ↩

21. Материала множество; хороший обзор разнообразия соглашений: A. B. Bosworth, “Alexander the Great: Greece and the Conquered Territories”, The Cambridge Ancient History, vol. 6, 2-е изд., с. 846–875; логистику разбирает Engels. ↩

22. Старые источники о Средневековье и древности сообщают о сходном запустении, но неясно, насколько буквально это понимать. Иногда оставались обезлюдевшие шрамы, иногда область через годы или десятилетия работала нормально. Для XVII века масштаб ущерба подтверждается намного более обширными свидетельствами. ↩

23. И нередко индустриальной войны тоже. ↩

---

Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.