Битва за Хельмову Падь, часть IV — люди Рохана
Перед вами четвёртая часть цикла, в котором историк разбирает битву за Хельмову Падь (I, II, III, IV, V, VI, VII и VIII) одновременно по роману Дж. Р. Р. Толкина «Две крепости» (1954) и одноимённому фильму Питера Джексона 2002 года. В прошлой части мы подробно рассмотрели устройство воинства Сарумана и посеянные в нём семена недостаточной подготовки, слабого руководства и низкой сплочённости, которым предстоит дать всходы во время неудачного штурма Хорнбурга. На этой неделе мы продолжим в том же духе, но обратим немигающий взор на армию Рохана: как она устроена и благодаря чему действует? Что её сплачивает? Почему она сохраняет единство, тогда как более внушительная армия Сарумана разваливается?
Напомню, на чём мы остановились в прошлый раз, разбирая воинство Сарумана. Его армия была устроена подобно профессиональной, но не имела ни достаточного числа офицеров, ни необходимой муштры и подготовки, которые могли бы создать сплочённость и позволить применять сложную тактику — частое преимущество профессиональных армий. Подобно многим современным попыткам привить профессиональную армию обществу, не дав ей достаточно времени на подготовку и не позаботившись о лежащих в основе общественных структурах, Саруман создал видимость профессиональной армии, лишённую её силы. Мы пришли к выводу, что организация Сарумана была безнадёжно порочна: существо, которое плохо понимало людей, совершенно пренебрегло человеческой — или орочьей — стороной своего войска и создало силу, прекрасно выглядевшую на бумаге, но обречённую рассыпаться перед лицом невзгод.
Люди Рохана готовятся защищать Хорнбург. Мне очень нравятся эти деревянные укрепления над стеной. Подобные временные надстройки каменных укреплений — их часто называют гурдициями — обычно выпадают из поп-культурных представлений об осадной войне, хотя в действительности встречались часто. Они давали защитникам наверху стены укрытую позицию, с которой можно было поражать противника у самого её подножия, не высовываясь наружу и не подставляясь под удар.
Владыки Рохана
Хорошо, слышу я ваш вопрос, — но разве армия Рохана чем-то лучше? В конце концов, в фильме войско Теодена состоит преимущественно из мальчиков и стариков, призванных в минуту крайней нужды; в книге его силы крупнее и имеют ядро из опытных всадников, но всё равно во многом опираются на вооружённых крестьян, созванных из Вестфолда. Дело вот в чём: организация Рохана не столько лучше или хуже урукской, сколько основана на совершенно ином принципе.
Это различие наглядно показывает, почему так важно отделять профессиональные армии от непрофессиональных. Хотя все армии воспроизводят на поле боя устройство своего общества, профессиональные войска во многих важных отношениях часто создают параллельную и фактически оторванную от корней общественную организацию. Как мы отмечали на прошлой неделе, она обычно требует большего числа офицеров — военная иерархия нужна потому, что отрыв от корней исключил профессиональных солдат из гражданского общества и его иерархий, — а также чаще применяет телесные наказания. Всё это призвано заменить общественные связи, которые иначе удерживали бы армию вместе, — обычно потому, что государству нужна армия, способная постоянно стоять на дальних рубежах.
Армия Рохана, напротив, глубоко укоренена в гражданском обществе — точнее, в обществе мирного времени, ведь некоторые из этих людей принадлежат к военной аристократии и гражданскими лицами, строго говоря, не являются, — настолько, что отличить одно от другого почти невозможно. Поэтому люди Рохана организованы на войне почти так же, как в мирное время. В фильме мы действительно видим несколько различных групп рохиррим; различия между ними проявляются ещё яснее, если учесть сбор Рохана в «Возвращении короля». Поэтому мы разберём эту армию на составляющие, посмотрим, как они соотносятся с обществом Рохана и что способно удерживать их вместе.
Начнём с самой вершины — с короля и его великих владык.
Теодена окружает личная гвардия: её воины служат ему при дворе и сопровождают в бою. Их нетрудно узнать по приметным роскошным чешуйчатым доспехам и плащам с вышитой каймой. Это свита — люди, преимущественно мужчины, которых называют свитскими: король — или другой знатный вельможа — содержит их, а они повсюду следуют за ним. Роджерс — его работа указана ниже — приводит из Petit Jean de Saintre пример расточительной, но не немыслимой свиты барона, то есть дворянина среднего ранга: три рыцаря, девять оруженосцев — здесь тоже бойцов — и 34 человека разнообразного вспомогательного состава, многие из которых также участвовали в бою. С собой они ведут девяносто девять лошадей. Роджерс сразу уточняет, что у этих рыцарей, вероятно, имелись собственные слуги — как минимум камердинер и паж; такие свиты могут быть вложены одна в другую. Поэтому в свиту короля могли входить не только воины его собственного двора, но и его вассалы — со своими свитами, члены которых, в свою очередь, тоже имели свиты, и так далее. Армию такого типа можно назвать свитой из свит; мы уже обсуждали её раньше.
Часть личной свиты короля. Вероятно, это рыцари его дома, поскольку позднее мы видим их верхом. Обратите внимание: у всех одинаковое основное снаряжение, одни цвета и одинаково вышитые плащи. В домодерных армиях такого единообразия почти никогда не бывало — даже у римлян, которых мы порой представляем одинаково экипированными, его не было. Однако богатый владыка или король мог одеть бойцов своего двора в общую ливрею, чтобы выделить их на поле боя, хотя стоило это немало.
(Библиографическое примечание: если вы хотите лучше понять вертикальные и горизонтальные связи, создававшие и скреплявшие подобные свиты, хорошее вводное описание есть у Роджерса в книге Soldiers’ Lives Through History: The Middle Ages (2007). Если же вы хотите увидеть позднюю форму этой системы в гораздо больших подробностях, попробуйте найти D. Simpkin, The English Aristocracy at War: From the Welsh Wars of Edward I to the Battle of Bannockburn (2008).)
Между личной свитой короля и свитами его великих вассалов существует принципиальное различие — именно его обозначают плащи. Эта деталь может показаться странной, но она вполне соответствует исторической средневековой практике: дарование ливреи, то есть одежды, было одним из основных способов обозначить свиту дворянина. Если могущественный вельможа располагал достаточным богатством, его свитских на поле боя могла отличать общая ливрея. А богатство требовалось немалое: в домодерном мире, где всё приходилось делать вручную, даже у знати простая одежда составляла гораздо большую долю домашних расходов. Теоден именно так и поступил: он выделил своих элитных свитских, вероятно, снабдив их из королевского арсенала. Заметьте, что к ним принадлежат далеко не все важные люди королевства и даже не большинство — более того, свитскими короля часто становились сыновья влиятельных магнатов, а не сами магнаты. Эомер в эту группу не входит и потому не носит королевскую ливрею; вскоре мы разберём почему.
Примечание к книге: свитские вокруг Теодена в книге описаны гораздо яснее. Их называют «рыцарями его дома» (RotK, 126–127), и это многое проясняет. Такой институт легко узнаётся в средневековых свитах. Одни люди служили владыке в свите потому, что держали пожалованную им землю — феод, — однако влиятельный дворянин также содержал часть бойцов при своём дворе, кормил, вооружал и обеспечивал их непосредственно из собственных средств. При дворе великого вельможи рыцарями дома могли служить и его младшие родственники, и мелкие дворяне, не имевшие собственных поместий, но получившие обычную для знати военную подготовку. Такие люди были ценным военным ресурсом: хорошо сражаться верхом учились долго. За достойную службу вельможа мог наградить воина небольшим феодом и тем самым включить его — вместе с наследниками — в свою военную систему. Крупные вельможи, особенно короли, по-видимому, часто принимали взрослых сыновей важнейших вассалов в рыцари своего дома: это одновременно воздавало вассалам честь — скакать под королевским знаменем, несомненно, почётно — и помогало держать их под контролем.
Хама, привратник Теодена и, по всей видимости, начальник стражи, представляет особый случай. Это не молодой восходящий аристократ, какого можно было бы ожидать в королевском доме, а явно пожилой воин. Он, несомненно, принадлежит именно к дому Теодена, а не является каким-либо вассалом: Теоден без всяких затруднений смещает его с должности привратника (TT, 142), но оставляет в гвардии дома, в рядах которой Хама погибает у Хорнбурга. Возможно, он принадлежит к так называемому сержантству — профессиональным военным неблагородного происхождения. Подробный разговор о них выходит за рамки цикла, но чем дальше продвигается Средневековье, тем заметнее становится их роль. С другой стороны, Теоден явно очень близок с Хамой, а погребение — он единственный получает собственный курган у Хорнбурга — как будто противоречит низкому статусу (TT, 177); Теоден даже особо упоминает его смерть перед Саруманом. Можно представить Хаму представителем сержантства или — что мне кажется вероятнее — мелким аристократом, который в любом случае сблизился с Теоденом, состоя в его доме, возможно ещё до воцарения Теодена или вскоре после него. В королевских свитах нередко встречалось несколько таких «старых солдат» короля. Думаю, на практике Толкин также опирался на образ хускарлов скандинавских и англосаксонских королей — по существу, местную разновидность королевской свиты. Люди вроде Хамы порой обладали властью, намного превосходившей ту, что полагалась им по скромным землям и титулам, поскольку близость к королю открывала широкий доступ к его персоне. В то же время короли ценили таких людей за более тесную связь с самим государем, чем с кем-либо из его могущественных — и потенциально опасных — вассалов.
Наконец, стоит отметить положение Гримы Змееуста. Прежде всего он, очевидно, советник короля, но в книге яснее показано, что это также делает его членом королевской свиты, который обязан ехать с государем на войну (TT, 146–148). Отказ Гримы отправиться в поход служит очевидным признаком предательства. Вероятно, такой отказ нарушает одну из главных обязанностей в его клятве оммажа и тем самым развязывает Теодену руки: король может действовать против него, не нарушая собственной клятвы. Поэтому Теоден предупреждает, что, если Грима откажется ехать на войну и они когда-нибудь встретятся снова, для Гримы это кончится плохо.
Далее идут всадники, которые явно не относятся к ближайшей свите короля. На мой взгляд, Питер Джексон хорошо отличает их от неё: снаряжение у них не столь великолепно и обычно нет нарядных вышитых плащей. Но у них есть настоящие доспехи и кони — вещи чрезвычайно дорогие в домодерном обществе. Кто эти люди? Многие, вероятно, мелкие землевладельцы-аристократы: достаточно богатые, чтобы снарядиться и выставить коня, но недостаточно — чтобы содержать собственную свиту. Одни могли прибыть сами по себе — разве что с пажом или слугой для ухода за лошадьми, — другие во главе совсем маленькой свиты, после чего их объединяли в полноценные подразделения вокруг более влиятельных аристократов. Или же они могли прибыть в составе больших свит великих магнатов — таких как Эомер, который, не будем забывать, приходится королю племянником, а не сыном и потому, вероятно, возглавляет собственный дом. В фильме мы почти ничего о них не узнаём, зато хотя бы видим их, что выгодно отличает картину от множества произведений поп-культуры, где огромное число подобных беззнамённых рыцарей — составлявших костяк рыцарских армий — попросту исчезает.
Эомер ведёт конный отряд в одной из более ранних сцен фильма. При ближайшем рассмотрении видно, что эти всадники не имеют единообразного снаряжения свиты Теодена. Вероятно, они происходят из нескольких разных свит или сами принадлежат к мелкой аристократии. Можно ожидать, что ядро отряда составляет собственная свита Эомера, включая воинов его дома.
Примечание к книге: книга снова рассказывает гораздо больше и о менее знатных всадниках, и о магнатах — великих владыках Рохана. Мы узнаём, что осиротевший Эомер воспитывался в королевском доме, но теперь, по-видимому, стал владыкой Истфолда, поскольку может приказывать его жителям уходить в более безопасные места. Его отец тоже был владыкой Истфолда; в средневековых текстах «возвести сына в достоинство [то есть передать титулы и земли] его отца» — стандартный признак доброго царствования, поэтому по меркам средневековой монархии Теоден здесь поступает правильно. Кроме того, Эомер — Третий маршал Марки. Должность маршала часто встречалась в Средневековье: так король передавал часть своих обязанностей по руководству армией. Маршалами Теодена являются он сам — разумеется, — его сын Теодред до своей гибели и Эомер.
В книге встречаются и другие магнаты. Эркенбранд и Гримбольд, по-видимому, оба происходят из Вестфолда и, судя по командным должностям, являются крупными дворянами с собственными свитами. Эльфхельм, которому во время похода в Гондор доверили один из эоредов — именно в нём едут Мерри и «Дернхельм», — тоже кажется довольно влиятельным вельможей. «Неоконченные предания» подробнее рассказывают, чем эти люди занимались перед штурмом Хорнбурга, и подтверждают, что они были важными предводителями Вестфолда. Следует представить, что у магнатов не только имелись собственные свиты, но и многие аристократы в этих свитах содержали свои — свита из свит. Всеобщий сбор рохиррим после битвы за Хельмову Падь, судя по всему, возглавляют именно эти магнаты, опираясь на вертикальные цепочки обязательств: Эльфхельм призывает свитских, многие из них созывают родичей и своих свитских, те делают то же самое — и так далее, пока не собираются все всадники. В аристократии, глубоко переплетённой узами верности и родства, это действенный способ созвать армию без обширного учёта и финансовых издержек, необходимых формальной системе призыва. Во всяком случае, так можно собрать всю знать и её свиты, однако для пехоты может понадобиться ещё множество простолюдинов. И это подводит нас к следующей теме…
Рохиррим IX века
Теперь перейдём к пехоте. Как упоминалось прежде, в походной колонне Теодена имеется небольшой отряд пехотинцев. Возможно, это тоже его свитские — сказать трудно, потому что в книге их нет. Однако в сценах внутри крепости ясно виден ещё один пехотный отряд: его люди относительно хорошо снаряжены и ближе к расцвету сил, чем основная масса защитников Хельмовых Врат. Они не дворяне и, по-видимому, не состоят непосредственно в доме или на службе у какого-либо вельможи. Что особенно важно, у многих, судя по всему, нет коней — по крайней мере боевых; в Средние века многие состоятельные пехотинцы могли сражаться как «спешенная пехота»: добирались до поля боя верхом на гораздо более дешёвых ездовых лошадях, но бились пешими. Полагаю, этих людей следует уподобить каролингскому отборному ополчению или англосаксонскому фирду. Поговорим об этих исторических системах.
(Библиографическое примечание: о каролингской системе ополчения см. B. Bachrach, Early Carolingian Warfare: Prelude to Empire (2001) и G. Halsall, Warfare and Society in the Barbarian West 450–900 (2003). К слову, ух, я бы выбрал для второй книги другое название. Как бы то ни было, дальнейшее изложение основано на моём прочтении этих работ. Неплохой обзор состояния исследований есть также у W. Lee, Waging War (2016), с. 156–158.)
По существу, каролингская армия представляла собой необычный слоёный пирог — отчасти потому, что отражала переход от германских племенных ополчений раннего Средневековья к возникновению и господству конной аристократии в начале Высокого Средневековья. Напомню: Средневековье — долгий период, Европа — большое пространство, сменившее множество военных систем, поэтому разговор о единой «средневековой европейской системе» почти всегда опасно обобщает действительность. Верхний слой этого пирога составляли конные аристократы, организованные примерно так же, как описанные выше владыки Рохана. Великие магнаты, включая короля, содержали свиты конных воинов, а менее крупные — но всё равно значительные — землевладельцы могли сражаться как отдельные всадники. В тактических целях их включали в свиты великих магнатов, даже если политически они магнатам не подчинялись, хотя часто присутствовали оба вида зависимости. Со временем эти две группы — конные магнаты со свитами и отдельные конные воины — превратятся в знать и рыцарское сословие, но в каролингскую эпоху эти общественные положения ещё не были столь чётко оформлены и закреплены. Важно понимать, что каролингский «рыцарь» — перевод латинского miles, хотя в классической латыни это слово обычно означало пехотинца, — по общественному положению не равнозначен рыцарю XIII века, которого латинские источники тоже могли называть miles.
Ниже в каролингской системе находилось отборное ополчение: сравнительно незнатные — то есть неблагородного происхождения, но зачастую довольно состоятельные — мужчины, набранные из мелких земледельцев и горожан. По-видимому, сама система происходила из более раннего общественного представления, согласно которому все свободные мужчины — либо все свободные мужчины, владевшие собственностью, — были обязаны нести военную службу. Халсолл отмечает, что в VIII веке словами arimannus — на средневековой латыни «военный человек» — или exercitalis с тем же значением обозначали сословие свободных землевладельцев, на которых лежала обязанность военной службы в лангобардской, а затем франкской Северной Италии. В Римской республике примерно за тысячу лет до того существовало то же понятие, а людей называли assidui. По крайней мере на континенте эта часть системы уже приходила в упадок при Карле Великом и особенно после него, по мере роста значения конных свит великих магнатов.
Любопытную картину системы дают попытки Карла Великого упорядочить её в первые десятилетия IX века. Производительную землю оценивали в единицах стоимости — мансах; если упростить сложную систему, каждые четыре манса должны были выставить одного воина. Закон предусматривал даже владельцев половины манса, что позволяет представить размер этой единицы: очевидно, некоторые семьи жили на доле манса. Семьи с владениями меньше четырёх мансов — то есть, должно быть, большинство — объединяли в группы, достаточно крупные, чтобы снарядить и выставить одного человека. Он должен был обзавестись неплохим снаряжением: щитом, копьём, мечом, шлемом и каким-либо доспехом, но не конём. Вероятно, выбирая посланца, деревни и города старались отправить молодого мужчину в хорошей физической форме — во всяком случае, так полагалось. Получалась достаточно качественная пехота с хорошим снаряжением. Поэтому в современной терминологии её называют отборным ополчением: воинов отбирали из более широкого свободного населения.
От пехоты, которую часто можно было встретить в свитах аристократов позднего Средневековья, этих людей отличало именно это: похоже, они не входили в свиты каролингской знати — по крайней мере, Карл Великий видел их иначе. Он ожидал, что сбором займутся местные аристократы, но одновременно посылал наблюдать за процессом королевских чиновников — missi. Как выяснилось, система работала плохо: наладить её полностью так и не удалось, отчасти потому, что никто не мог решить, кто ею руководит — missi или местная знать. В последующие десятилетия каролингские и посткаролингские правители всё больше зависели от владык и их свит и вкладывали всё меньше ресурсов в любое ополчение. Однако эта последняя отчаянная попытка Карла Великого интересна нам тем, что показывает, как система должна была действовать и, следовательно, как она могла работать — в самом общем смысле — в более далёком прошлом. По его замыслу, отборное ополчение, судя по всему, принадлежало королю и управлялось королевскими чиновниками, как пехотные армии «вооружённого народа» прежних веков, а не дробилось на отряды разных свит. На практике распад империи Карла Великого при его наследниках погубил всякую надежду на централизованную армию — пехотную или любую иную — и, вероятно, ускорил исчезновение системы.
Под отборным ополчением находилось ещё одно: если опасность достигала какого-либо края, на защиту местных укреплений и укреплённых поселений призывали всех свободных мужчин. Эту группу иногда называют всеобщим ополчением. Нетрудно догадаться, что в среднем оно уступало отборному качеством и сплочённостью. В него могли попасть и совсем молодые, и очень старые — те, кого именно по этой причине не следовало выбирать в отборное ополчение, — а требования к снаряжению были гораздо ниже. Ведь в отличие от отборных ополченцев, экипировку которых могли совместно оплатить несколько дворов, бойцы всеобщего ополчения были отдельными земледельцами и хватали всё, что находилось под рукой. На практике от них могли ждать лишь обороны стен. Это было не полевое войско, а чрезвычайное местное ополчение, способное усилить отборное ополчение и свиты магнатов или хотя бы продержаться до прибытия полевой армии.
Я обратился именно к каролингской системе, потому что она чётко отделяет конницу магнатов — вместе с их конными свитскими — от пехоты отборного и всеобщего ополчения, а у Хельмовой Пади мы видим такое же ясное разделение в армии Рохана. Но англосаксонский фирд — особенно в 899–1066 годах, о нём у нас, добавлю, намного больше источников — действовал очень похоже, за исключением того, что англосаксонские магнаты обычно тоже сражались пешими, хотя и прибывали на поле боя верхом. У короля имелась непосредственная придворная свита — хускарлы, соответствующие «рыцарям королевского дома»; собственные свиты придворных воинов имели и великие магнаты — эрлы, а позднее также тэны. Они считали себя полновременными бойцами и пользовались качественным снаряжением — подобно уже описанным магнатам и всадникам. Ниже находилась система фирда: каждой общине, исходя из площади земли, богатства и населения — всё это измеряли в единицах, называвшихся гайдами, подобно каролингскому мансу, — назначали число людей, которых она ежегодно должна была выставить в армию. Этот отряд, который и называли фирдом, составлял основную пехоту войска. Что особенно важно, благодаря этому англосаксонская армия могла оставаться в поле круглый год: это прямой аналог отборного ополчения. Ниже был «всеобщий», или большой фирд — все способные носить оружие свободные мужчины-землевладельцы, которых в случае местной угрозы созывали на стены. Это прямой аналог всеобщего ополчения. Система прекрасно действовала, пока норманны фактически не уничтожили её после победы Вильгельма Завоевателя при Гастингсе в 1066 году — исход той битвы отнюдь не был предрешён!
Люди Рохана!
Эти исторические системы позволяют достаточно хорошо понять, что мы видим, когда перед нами появляется пехота Рохана. Уточню: мы также видим спешенных всадников — и нарядных людей из королевской свиты, и других конников. Пехотинцы в колонне Теодена — по большей части взрослые, но не старые мужчины с довольно полным снаряжением — вероятно, представляют часть отборного ополчения или местного аналога фирда. Впрочем, это могут быть и спешенные свитские; они не носят королевской ливреи, поэтому я склоняюсь к отборным ополченцам. В то же время очевидно, что в Хорнбурге уже есть пехота ещё до прибытия колонны беженцев Теодена — а она приходит раньше даже его всадников: мы видим, как эти люди открывают ворота перед Эовин и беженцами. Они хорошо снаряжены — большинство носит кольчуги или чешуйчатые доспехи, круглые щиты, длинные копья и шлемы, то есть вооружены весьма тяжело — и находятся в расцвете сил, поэтому, вероятно, тоже принадлежат к отборному ополчению и несут гарнизонную службу в важной крепости. Либо, как в книге, это часть полевой армии, отступившая туда раньше колонны Теодена.
Несколько отборных ополченцев Вестфолда открывают ворота. Эовин только что прибыла во главе колонны, поэтому эти люди пришли не из Эдораса: они местные отборные ополченцы. Обратите внимание, что их снаряжение лучше того, какое мы вскоре увидим у всеобщего ополчения. Если войско Рохана устроено подобно каролингской системе или фирду, на экипировку каждого из них, вероятно, складывались несколько более бедных дворов, чтобы обеспечить хотя бы основное снаряжение.
Примечание к книге: книга даёт намного более полную картину отборного ополчения. Как мы отмечали в части I, армия Эркенбранда к моменту появления у Хельмовой Пади состоит преимущественно из пехоты (TT, 172). Он приводит тысячу человек — очевидно, заново собранные остатки части войска, разбитого у Изена: времени созвать новых бойцов у него почти не было. Изначально силы должны были быть намного крупнее. Часть воинов добралась до Хельмовых Врат; других Гэндальф оставил хоронить павших у Изена (TT, 184); третьи погибли в битве, хотя таких оказалось меньше, чем полагали (TT, 184). И это вдобавок к тысяче, с которой Эркенбранд прибывает в конце к Хельмовым Вратам. Поскольку изначально это была полевая армия, пытавшаяся удержать Броды Изена, логично считать её отборным ополчением; этим также объясняется, почему она оставалась в поле весь февраль и март. Одно из преимуществ подобной отборной силы заключалось в том, что её можно было надолго увести в поход: из каждого города или деревни брали лишь несколько человек, а остальные продолжали пахать и работать. Кстати, небрежность уруков, упустивших войско Эркенбранда, тоже позволяет предположить, что силы Сарумана хотя бы отчасти рассеялись ради грабежа: у них имелась варгерия для преследования (TT, 157–158), но на открытой местности Вестфолда они всё равно не сумели довести дело до конца.
Мы видим в действии и аналог чрезвычайного всеобщего ополчения — или большого фирда. В фильме Арагорн, Гимли и Леголас прямо говорят о нём: «Крестьяне, кузнецы, конюхи. Они не воины» и «Большинство повидало либо слишком много зим, либо слишком мало», — пока безоружным беженцам раздают оружие. Мы даже видим, как из их числа для обороны выводят юных и старых мужчин. Гамлинг называет их «каждым жителем деревни, способным держать меч» — точное описание всеобщего ополчения. Думаю, Питер Джексон немного перегибает: некоторые мальчики выглядят слишком юными, чтобы от них вообще была польза в бою. Но в подобных чрезвычайных обстоятельствах нижняя возрастная граница и правда могла быть очень низкой, а режиссёру нужно несколькими короткими кадрами донести до нас, насколько они молоды. Как бы то ни было, перед нами явно всеобщее ополчение — на защиту призвали каждого, кто способен служить. Любопытно, что люди принимают это преимущественно с готовностью или хотя бы покорностью; приказ никого не удивляет. Значит, в Рохане, вероятно, существует долгая традиция таких ополчений и все эти мужчины знали, что однажды их могут призвать на подобную службу — хотя едва ли они ожидали столь ужасающего неравенства сил.
Всеобщее ополчение собирают и вооружают всем, что удалось найти.
Примечание к книге: в книге мы видим этих людей немного подробнее. Главное отличие состоит в том, что никто из них не прибыл из Эдораса: это всеобщее ополчение Вестфолда, собранное защищать мирное население края, значительная часть которого укрылась внутри укреплений Хельмовых Врат. Гамлинг — в книге он свитский Эркенбранда, а не Теодена — замечает ещё до прибытия Теодена: «Быть может, у нас наберётся тысяча способных сражаться в пешем строю… но многие видели слишком много зим, как я, или слишком мало, как вот сын моего сына», а позднее добавляет: «За нами, в пещерах Лощины, укрылись три четверти народа Вестфолда: старые и молодые, дети и женщины» (TT, 159–160). Таким образом, к прибытию Теодена всеобщее ополчение уже отделили от невоенного населения, вооружили всем, что нашлось, и расставили на стене. Гамлинг организовал всё неплохо.
Мне особенно нравится ясное различие между отборными ополченцами — хорошо защищёнными мужчинами явно боевого возраста, пусть пешими и в несколько потёртых плащах, — и бойцами всеобщего ополчения, в основном очень старыми или совсем юными, в доспехах из органических материалов. Похоже, прежде всего из кожи; правильнее было бы показать гораздо больше ткани и гораздо меньше кожи, но к этому мы вернёмся позднее в цикле. Для бедняка, отправлявшегося на войну, стёганая защита из нескольких слоёв ткани — гамбезон или акетон — могла оказаться единственным доступным доспехом, особенно если собираться приходилось внезапно. И, как мы уже обсуждали, она была намного лучше, чем ничего, хотя по защите сильно уступала кольчуге.
Пожилой и юный бойцы всеобщего ополчения. Оружию и доспехам в этой сцене мы посвятим отдельную будущую статью. Пока отмечу, что это довольно плохое изображение того, что должно быть гамбезоном. На настоящий доспех из вываренной кожи — кюир-буйи — он тоже не очень похож. Это настолько часто путают, что я наверняка когда-нибудь разберу тему отдельно. Зато мне нравится, что ополченцы всеобщего призыва явно отличаются даже от пехоты отборного ополчения. Но у меня есть одна претензия: НАДЕНЬТЕ УЖЕ ЧЁРТОВ ШЛЕМ!
В обычных условиях профессиональное войско вроде уруков должно без особого труда расправиться с таким ополчением. Сплочённые, хорошо организованные и опытные профессионалы способны применять намного более сложную тактику. Кроме того, ополченцы, вероятно, сами это понимают, что способно устрашить их и подорвать боевой дух. Но здесь на чашах весов лежат несколько чрезвычайно важных гирь. Первую — уруки вовсе не представляют собой хорошо организованную или опытную профессиональную силу — мы уже обсудили. Подобно множеству армий даже наших дней, уруки обладают всеми внешними атрибутами профессионального войска, но лишены его сути — и действуют соответствующим образом. Однако почему рохиррим — особенно отборное и всеобщее ополчения — сражаются так хорошо? В этом состоит другая половина уравнения.
Ключ — в сплочённости, особенно в той, что создаётся обществом. Мы уже обсуждали это понятие и ещё к нему вернёмся, потому что оно невероятно важно для понимания, почему некоторые войска — особенно домодерные армии, вступающие в ближний бой, — намного превосходят ожидания, если судить только по их численности, навыкам, подготовке или снаряжению. Сплочённость — общее название психологических сил, удерживающих воинов в строю под воздействием боевого стресса. Часто они совсем не похожи на побуждения, которые вообще приводят солдата на поле боя. Хороший пример различия этих мотивов можно найти у J. M. McPherson, For Cause & Comrades (1997), о мотивации в Гражданской войне в США. То, что привело вас к битве, вовсе не обязательно удержит в строю, когда начнётся настоящий ужас. В частности, некая идея может привести человека в бой, но под сильнейшим давлением его обычно удерживает страх позора перед товарищами или близкими — друзьями, семьёй, соседями — либо желание защитить этих людей.
Сплочённость столь важна потому, что домодерную войну обычно решает боевой дух, а не смертоносность — впрочем, современную тоже. Как правило, армия побеждает не истреблением врага, а вынуждая его прекратить сражаться, сдаться и бежать. Поэтому войско, которое лучше сопротивляется бегству, скорее всего, победит, даже если убивает менее эффективно — например, потому что его ополченцы хуже владеют оружием или слабее защищены. Исключение составляют случаи по-настоящему резкого технологического разрыва или превосходства в боевых качествах, но здесь его нет. Пример такого подавляющего перевеса см. у J. F. Guilmartin, «The Cutting Edge: An Analysis of the Spanish Invasion and Overthrow of the Inca Empire, 1532–1539», в Transatlantic Encounters, ред. K. J. Andrien и R. Adorno (1991).
Люди Рохана готовятся защищать стены. Похоже, здесь смешаны разные уже знакомые нам рода войск: Теодена окружает гвардия, перед ним стоят отборные ополченцы, а по краям видны несколько бойцов всеобщего ополчения. На практике спешенных всадников и отборных ополченцев — с их более тяжёлыми доспехами и лучшей сплочённостью — следовало сосредоточить на самых трудных или важных участках, например над воротами.
Мы уже отметили, что армия уруков не создала структур, необходимых для поддержания сплочённости профессионального войска. Разумеется, рохиррим тоже их не создали. Но дело в том, что военная система Рохана черпает ту же связующую силу из гражданских — или хотя бы мирных — общественных структур. Ей не нужно мучительно выстраивать сплочённость муштрой: она получает её из уже существующих отношений мирного времени. И поскольку армия делится на несколько частей — всадников, отборное и всеобщее ополчения, — каждая черпает сплочённость из разных источников.
Всадников почти наверняка скрепляют те же горизонтальные и вертикальные аристократические связи, которые удерживали в бою средневековые рыцарские конруа. Как подразумевает само слово конруа, введённое в прошлый раз, эти люди вместе тренировались и, по существу, вместе жили. Соседями в конном строю были их ровни, готовые судить их — причём сурово — за храбрость или трусость. Теоден — в книге; в фильме сокращённая версия фразы досталась Эомеру — прекрасно это подытоживает: «Но хотя сражаться вам на чужом поле, добытая там слава навеки останется вашей. Вы принесли клятвы — так исполните их все: во имя владыки, страны и уз дружбы!» Именно эти связи — слава, репутация, клятвы, дружба и верность, узы между аристократами — удерживают вместе свиты магнатов. А при сравнительно немногочисленной знати Рохана ни один всадник не сомневается: если он проявит трусость, это непременно заметят и запомнят друзья и родственники, скачущие рядом.
Но что насчёт простых воинов? Теоден и Эомер мыслят о славе и репутации в категориях деяний, достойных песен менестрелей; простой солдат не рассчитывает, что культурная память сохранит его отдельные поступки. Что удерживает вместе отборное и всеобщее ополчения? Я полагаю, здесь действует тот же принцип сплочённости, что связывает многие гражданские ополчения — например, греческие армии гоплитов и франкскую пехоту VIII века в сражениях вроде битвы при Туре в 732 году. Подразделения отборного ополчения или фирда — равно как и более поздние средневековые ополчения — набирали из городов и деревень и организовывали по территориальному признаку. В строю мужчины стояли рядом с соседями и родственниками, обычно под началом влиятельных людей своих городов и деревень. Мирные магистраты, главы гильдий, деревенские старейшины или просто более крупные местные землевладельцы часто командовали этими импровизированными подразделениями разного размера. Если хотите увидеть подобные общественные связи в позднем европейском Средневековье, обратитесь к L. Crombie, Archery and Crossbow Guilds in Medieval Flanders: 1300–1500 (2016). Фландрия была одним из немногих краёв, продолжавших выставлять в ту эпоху хорошую пехоту, а заметный в гильдиях высокий уровень общественных вложений показывает, почему и как ей это удавалось.
Собранные под началом собственных местных предводителей и организованные по местному и областному признаку, эти люди испытывали чрезвычайно сильное общественное давление, не позволявшее бросить друзей и родных. В трогательной сцене из книги, прекрасно перенесённой на экран, Мерри выражает это давление так: «Раз все мои друзья ушли на битву, мне было бы стыдно остаться» (RotK, 81). Покинуть строй, бросив родичей-мужчин, друзей и соседей одних перед лицом опасности, — мало кто способен вынести такой позор. А стыда люди, вероятно, боятся больше всего на свете, кроме смерти. Есть и положительное побуждение: оставаясь в строю, ты самым непосредственным образом защищаешь друзей, которые вполне могут стоять рядом, впереди или позади. С исполнением приказов тоже почти не возникало трудностей: в мирное время распоряжения отдавал глава гильдии или местный магистрат, теперь тот же человек — либо его близкий родственник или друг — командует на войне; подчиняться ему без жалоб кажется естественным и правильным. Военная иерархия продолжает мирную, поэтому не требуется создавать совершенно новую, параллельную систему военного времени — как не требуется и порой жестокая телесная дисциплина, к которой часто прибегали домодерные профессиональные армии.
Эта иллюстрация помещена здесь без особой причины. Просто в поисках хороших кадров с конным отрядом Эомера я заметил, что в короткой сцене его разговора с Арагорном меч явно выскальзывает из ножен. С правильной подвеской меча — которой у него, очевидно, нет — такого происходить не должно. Если прибавить к этому героический труд реквизиторов с рохиррим, становится ясно: Эомеру ужасно трудно удержать при себе оружие!
Заглядывая немного вперёд в хронологии реального мира, замечу: такая сплочённость зависит от того, насколько высоко общество ценит подобную военную службу. Выведите то же ополчение в поле, но скажите бойцам, что они люди гораздо низшего сорта и их служба ничего не значит, — и основа сплочённости начнёт разрушаться. Если общественное положение и репутация стоящего в строю воина не зависят от его поведения в бою, зачем вообще чем-то рисковать? Если стоять в строю непочётно, потому что ты всего лишь крестьянин, то и бежать не столь постыдно: ты ведь просто крестьянин и не имеешь отношения к войне дворян! А если исход битвы на самом деле должен решить удар тяжёлой конницы, в котором пехота почти или вовсе не участвует, то разве я и правда подвожу соседа, когда бегу, заметив, что наша конница проигрывает? Здесь мы видим истоки упадка этой системы: она действует лишь до тех пор, пока общество высоко ценит свою пехоту. Уже при Карле Великом каролингская система начала распадаться — её англосаксонского родственника, фирд, норманнам пришлось уничтожить силой. Конные аристократы приобретали всё больший общественный — заметьте, не боевой — вес и потому уделяли всё больше ресурсов и престижа собственному месту на поле боя и всё меньше пехоте. Пехота Карла Великого ещё умела сражаться, но ценили её всё ниже — и, в общем, действовала она с каждым десятилетием всё хуже.
Как именно протекал упадок пехоты — тема для другого цикла, но сейчас хочу заметить: подозреваю, Рохан Теодена уже далеко продвинулся по этому пути. Если бы мне сказали, что битва за Хельмову Падь стала последним великим выступлением ополчения — которое не могло идти к Минас-Тириту, потому что уступало коннице в скорости, — а к концу царствования Эомера пехотное ополчение Рохана сделалось по большей части ненадёжным или хотя бы считалось таким в глазах всадников, правивших государством и решавших, на какие рода войск выделять ресурсы, я бы охотно в это поверил. Когда требовалась хорошая пехота, его могли заменить спешенные всадники. Единственной противоположной тенденцией мог стать успех Гондора в войне, сосредоточенной на тяжёлой пехоте, который побудил бы рохиррим к подражанию. Но даже это могло ускорить упадок: короли Рохана попытались бы заменить действенное — но непрестижное — отборное ополчение подражанием гондорской тяжёлой пехоте и в итоге получили бы менее эффективную армию. Нечто похожее происходило, когда попытки копировать европейские военные системы в раннее Новое и Новое время порой не укрепляли, а ослабляли армии — особенно там, где европейские военные институты плохо сочетались с местным общественным устройством.
Эльфы
А затем прибывают эльфы, и мы подходим к одному из тех изменений Питера Джексона, которое, насколько я могу судить, мало кому пришлось по душе.
Эх. А ведь всё шло так хорошо, Халдир. Мы почти добрались до конца целой статьи, в которой я ни разу не отругал Питера Джексона. Но тут явился ты и всё испортил.
Полагаю, с точки зрения повествования эльфы появляются для того, чтобы на экране свободные народы Средиземья могли объединиться. Думаю, это следствие перехода от языка литературы к языку кино: в книгах армии легче отодвинуть на второй план, и тогда Гимли и Леголас могут заполнить пространство как «представители» своих народов. Мы читаем, как сражаются Гимли и Леголас, и думаем: «А, ну да, эльфы и гномы тоже участвуют в этой войне!» Есть и прямо говорящие об этом строки — например, когда Гимли мечтает об отряде гномов, а Леголас напоминает: ни одному из их народов не нужно ехать на войну, потому что война уже сама движется к их домам. Эта реплика попала и в фильмы. А для таких педантов, как я, приложения подтверждают: Война Кольца действительно разгорается почти одновременно по всему Средиземью — она приходит к эльфам, людям и гномам практически повсюду. На Лотлориэн нападают 11 марта, на эльфов Лихолесья — 15-го, а 17-го война приходит в Дейл; люди Дейла и гномы вынуждены держать оборону в Одинокой горе. В той битве погибает Даин Железностоп — вы должны помнить его по «Хоббиту».
Создателям фильма, вероятно, казалось, что эти события нужно вывести «на экран», но, честно говоря, я считаю это ошибкой. Думаю, зрителям хватило бы нескольких реплик, объясняющих, что эльфы и гномы не скачут из-за холмов, потому что заняты собственными войнами против того же врага. Если уж что-нибудь менять, я бы яснее упомянул бои вокруг Лотлориэна — возможно, сдвинув их на более раннее время. Тогда стало бы понятно: Рохан может сражаться с Саруманом, а затем помочь Гондору отчасти потому, что энты и эльфы прикрывают его северный фланг и принимают на себя основной удар орков Мории, освобождая Теодена для помощи Минас-Тириту в прямом противостоянии с Мордором.
Другая цель эпизода — разумеется, дать Теодену ошибиться ещё хоть в чём-нибудь, поскольку Питер Джексон ввёл сюжетную линию, в которой Арагорн должен учить Теодена, как быть королём. Мы разберёмся с этой идеей через несколько статей, но улучшением оригинала я её не считаю. Большинство попыток Джексона добавить больше конфликтов выдерживают проверку не слишком хорошо.
Как бы то ни было, появление эльфов Лотлориэна создаёт совершенно необъяснимую оперативную ситуацию. Во-первых, перед нами явно эльфы из Лотлориэна: с их командиром Халдиром мы познакомились ещё в «Братстве Кольца», где он был капитаном лотлориэнской стражи. И всё же по причинам, связанным с сюжетной линией Арагорна и Арвен, он представляется посланцем Элронда, что вообще не имеет смысла. Питер Джексон любит изображать особенно могущественных эльфов — а иногда и волшебников — способными общаться на огромных расстояниях. Но хотя «мудрые» явно многое видят, не думаю, что они способны таким образом передавать друг другу мысли. Иначе зачем было собирать Совет Элронда в Ривенделле или вызывать Гэндальфа на Белый совет в «Хоббите»? Более того, вовсе не очевидно, что Элронд вообще может поручить эльфам Лориэна сделать хоть что-нибудь: после гибели Гиль-галада у эльфов не было единого правителя. Разные эльфийские владыки не входят в общую единую эльфийскую державу — это должно быть совершенно ясно всякому, кто читал «Хоббита» и сравнивал поведение Элронда с поступками эльфов Лихолесья.
Наша оперативная карта похода к Хельмовой Пади в фильме; на ней отмечен совершенно нелепый дальний забег Халдира в Рохан. Хуже всего, что фильм довольно ясно показывает: Элронд связывается с Лориэном лишь после нападения варгерии, то есть все эти люди пробежали весь этот путь за один день.
К тому же у лотлориэнской пехоты было совсем мало времени, чтобы добраться из Лориэна к Хельмовой Пади по трудной местности. Ей пришлось бы двигаться на юг либо через Фангорн, либо через малонаселённый Волд — с точки зрения снабжения оба пути кошмарны. Понадобилось бы перейти вброд как минимум два крупных притока Андуина: Светлиму и Энтову Купель. В лучшем случае на всё это имелось считаное число дней, а идти пришлось пешком с минимальным обозом. Расстояние составляет примерно 200 миль — на такой переход должно уйти около месяца, причём по пути потребуется существенное пополнение запасов: либо со складов, либо фуражировкой, хотя местного населения, у которого можно было бы добыть припасы, там почти нет. Армии так не передвигаются.
И всё же прибытие Халдира и его эльфов позволяет обсудить последнюю составляющую, которую можно ожидать от армии такого типа, как у Рохана: вспомогательные войска. В этом смысле слово «ауксилиарии» обычно обозначает иностранные для данной армии отряды — общее понятие, способное охватывать набранные в колониях местные силы на службе у владык, наёмников из-за границы, иногда внутренние иррегулярные формирования и, как здесь, иностранные союзные войска, сражающиеся в армии союзника. Слово происходит из латыни: auxilia — «помощники», от auxilium, «помощь». В армии Римской империи ауксилии составлялись из неграждан — тогда как легионы, по крайней мере в теории, были солдатами-гражданами — и представляли важнейшую часть войска. Мы обязательно поговорим об ауксилиях подробнее в будущем: они заслуживают собственного цикла.
«Мы пришли почтить эту верность». Ненавижу эту реплику: она каждый раз сводит меня с ума. Между ними не отношения верности — между ними союз. Эти слова не синонимы! Верность приносят вышестоящему, а что-то подсказывает мне: Галадриэль не считает Теодена своим повелителем. По большей части Джексон превосходно воспроизводит стиль и тон Толкина, но иногда заметно, как тяжело ему это даётся, — перед нами один из худших примеров.
Вспомогательные силы чрезвычайно часто встречались почти во всех видах домодерных армий. Взгляните на описанное выше устройство — и увидите одну из причин. Глубоко встроенная в общество система Рохана отлично выставляет несколько основных родов войск: тяжёлую конницу, тяжёлую пехоту и, возможно, горстку лучников из общин, где много охотятся. Но что делать, если требуется другая боевая сила? Например, та, что должна быть встроена в общество совсем иного типа — как конные лучники, — или требует отсутствующего у вашего общества профессионализма — как пикинёры или арбалетчики. Возможно, вам просто нужен людской ресурс, который не вписывается в обычную армию, — например, подчинённые народы империи. Тогда вы обращаетесь к ауксилиариям.
Римские ауксилии обычно набирали внутри империи — в отличие от более поздних федератов, приходивших извне, — а в Средние века вспомогательные войска могли прибыть откуда угодно. Это могли быть силы независимого союзного правителя, сражавшегося рядом с вами; тогда, оставаясь организационно отдельными, они могли почти не отличаться от ядра вашей армии. Это могло быть и городское ополчение, особенно если крупные города представляли собой полунезависимые анклавы, как в средневековой Фландрии. Город мог предоставить умелых лучников, арбалетчиков и тяжёлую пехоту, которых не было в сельском ополчении земельной знати. Такие городские ополчения часто прибывали с собственными предводителями и организацией и рассчитывали, что на поле боя их задействуют как единое подразделение. Наконец, существовали всевозможные иностранные наёмники — особенно те, кто привносил отсутствующий в этой местности способ ведения боя. Например, французские армии Высокого и Позднего Средневековья охотно дополняли грозную французскую конницу итальянскими арбалетчиками, а позднее швейцарскими пикинёрами. Наёмников часто вербовали небольшими группами, но крупная наёмная рота могла фактически действовать как армия внутри армии.
Система Рохана — свита из свит с ополчением под ней — не располагает избытком офицеров для организации ауксилиариев. Но даже если бы они имелись, этих людей нанимают именно потому, что они сражаются не так, как ядро армии; следовательно, командирам основной силы, скорее всего, недостаёт соответствующих навыков. Часто проблема заключается в языке: приходится полагаться на двуязычных предводителей вспомогательной силы — нередко выходцев из двуязычной общественной элиты, — которые переводят для своих воинов. Поэтому вспомогательные подразделения обычно сохраняют собственных предводителей, а не полностью встраиваются в общую организацию армии. Идея, что Халдир с эльфами — и по какой-то непостижимой причине Арагорн — имеют фактически отдельную от Теодена цепь командования, вполне разумна. Разумно и разделить две армии: эльфам поручить Стену Пади и саму Падь, а людям Рохана — Хорнбург. Смешать их кажется заманчивым, но, скорее всего, получится неразбериха: они могут не знать языков друг друга и совершенно точно никогда вместе не тренировались. К слову, решение поставить вспомогательные войска на необходимом, но особенно опасном участке — тоже старый испытанный приём: незачем рисковать своими людьми, если вместо них можно рискнуть наёмниками. Вспомните, например, арбалетчиков при Креси.
(Разумеется, так бывает не всегда. Римские ауксилии были тесно связаны с организацией римской армии и имели римских офицеров. Очевидно, римляне опасались, что ауксилии смогут бросить вызов легионам, хотя к 14 году н. э. примерно сравнялись с ними численностью. Их делили на более мелкие подразделения и сильнее рассредоточивали — отчасти потому, что они часто исполняли роль лёгкой пехоты и конницы, которым рассредоточение было полезно, но также, по-видимому, чтобы затруднить мятеж ауксилиев. Легионы при этом оставались главной тяжёлой пехотой и давали силам римских граждан преимущество в эскалационном господстве над вспомогательными подразделениями. Для полной эффективности легионам требовались более лёгкие и подвижные ауксилии, но в открытом бою между ними перевес оставался бы за тяжёлыми легионами. При этом римские ауксилии исполняли почти все боевые роли: среди них были лучники, лёгкая и тяжёлая пехота, лёгкая, тяжёлая и стрелковая конница и так далее. Подробнее об ауксилиях см. I. Haynes, Blood of the Provinces (2013).)
Халдир командует эльфами. Мне действительно нравится, что они развёртываются отдельным подразделением — в собственных построениях, под началом собственных командиров, — а не смешиваются с общим строем рохиррим. Но есть и обратная сторона: ни одна домодерная армия никогда не была снаряжена настолько единообразно. Даже профессиональные силы вроде легионов Римской империи. Впечатление единообразия, которое порой создают колонна Траяна у римлян или терракотовая армия в Китае, — пропаганда; археология совершенно ясно показывает большое разнообразие снаряжения.
Следовательно, вспомогательные подразделения могут действовать на иных принципах сплочённости, чем основная армия. Если ауксилиарии — наёмники, то внутри непрофессиональной армии может оказаться подразделение с профессиональным этосом; это способно породить неприятное столкновение организационных культур — как, например, у арбалетчиков при Креси. И наоборот, профессиональная армия может использовать вспомогательные отряды, организованные на основе племенной верности или личного авторитета, включая описанные выше свиты. Пока предводители этих подразделений остаются частью их организационной системы — например, вождь племени одновременно командует племенным ополчением или, как здесь, капитан фактически профессионального отряда сохраняет командование, — сплочённость вспомогательной силы может вполне успешно строиться на совершенно ином принципе, чем у основной армии. Именно это, похоже, происходит здесь: фактически профессиональные эльфийские ауксилиарии поддерживают ополчение Рохана.
Выводы
В центре всего разговора — и нынешнего, и прошлой недели о воинстве Сарумана — находится понятие сплочённости. Позднее в цикле, обсуждая боевой дух, мы к нему вернёмся, но сейчас важно отметить: эффективность сплочённости подразделения не возникает сама собой из-за определённой организации. Чтобы воспользоваться связующими элементами своей армии, Теоден должен выполнить ряд условий: играть роль короля, лично присутствовать в битве, ценить и выделять местных предводителей и подразделения, которые удерживают вместе его ополчение и свиты. Если Саруман хочет сохранить хотя бы крохи сплочённости своего войска, ему тоже необходимо кое-что сделать. Поскольку уруки и дунландцы поклялись служить лично ему, первым шагом следовало бы лично явиться.
Но если это организационное сопоставление что-нибудь и должно показать, то вот что: действенную армию можно организовать не одним способом. Даже при хорошей организации воинство Сарумана едва ли стало бы похоже на армию Теодена. Система, которая подходит одному обществу, может не сработать в другом, потому что на поле боя армии всегда воспроизводят общественные институты. Оторвите организационную систему от лежащих в её основе общественных условий, отношений и ценностей — и зачастую лишите её действенности. История полна примеров «подделок» под успешные военные институты, пересаженных в культуры, где они работали из рук вон плохо и часто уступали местным системам военной организации.
Наконец, это сравнение полезно тем, что показывает, как непрофессиональная армия может в действительности оказаться на поле боя сильнее профессиональной. За десятилетия после Второй мировой войны армии почти всех богатейших стран стали профессиональными. В долгие периоды относительного мира, когда крупные столкновения ограничиваются «пограничными» войнами, такое происходит нередко. Но профессионализация — и частое её превознесение — создаёт впечатление, будто профессиональные армии сами по себе просто лучше. Бесспорно, лучшие профессиональные армии зачастую невероятно хорошо делают своё дело. Профессиональный этос может стать чрезвычайно мощной основой сплочённости, которую ещё больше укрепляет обширная подготовка.
И всё же профессиональные армии побеждают не всегда. Первые пять десятилетий II века до н. э. римляне своей непрофессиональной гражданской армией-ополчением буквально вытирали пол профессиональными армиями грекоязычного Восточного Средиземноморья — а ещё победили преимущественно наёмные войска Карфагена. Дисциплинированные и весьма эффективные армии Европы XVIII века значительную часть начала XIX столетия смывало волной высоко мотивированных армий Французской революции, созданных всеобщей мобилизацией, пока остальные европейские державы не были вынуждены ответить собственными массовыми армиями. Небольшая профессиональная армия Британии — «старые презренные» — при всём её значительном мастерстве и профессионализме была слишком мала, чтобы в 1914 году остановить германскую массовую мобилизацию без помощи столь же массово мобилизованной французской армии.
Военная организация не сводится к противопоставлению «профессионалы — хорошо, ополчение — плохо». Важна сплочённость. Важно, как армия встраивается в существующие общественные структуры, насколько ценится служба и какие именно её виды почитаются. Ни одна армия — даже полностью профессиональная — не может и не должна быть полностью оторвана от своего общества.
Позднее в цикле мы поговорим о сплочённости ещё, но, думаю, я уже достаточно долго не подпускал вас к звону мечей и штурму стен. На следующей неделе мы разберём тактику и снаряжение штурмующих, а я объясню, почему считаю Сарумана крайне плохо подготовленным к этой задаче.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.