Тактика римской пехоты: почему пилум, а не копьё?

Нет времени читать всю статью? Резюмировать

Оригинал

Пост этой недели призван ответить на вопрос, возникший после предыдущего материала о самом распространённом типе средиземноморского копья. Если сформулировать кратко: что вообще происходит со странным комплектом римского тяжёлого пехотинца, построенным вокруг меча и двух дротиков — пусть и двух необычно тяжёлых дротиков, пилумов (pilum)? Как это работало и почему работало? Как в бою применялись дротики, которые, очевидно, заменили повсеместно распространённое колющее копьё, и что это означало для римского способа сражаться?

Вопрос действительно хорош, потому что комплект римского пехотинца и в самом деле очень необычен. В подавляющем большинстве случаев, почти во все эпохи до появления пороха, обычный способ боя земледельческой пехоты — щит и одноручное колющее копьё. Меч тоже входит в этот комплект, но меч — запасное оружие: им пользуются, если копьё сломалось, а не как основным оружием.

Сразу замечу одну вещь: эту необычную римскую систему часто описывают так, будто римляне предпочли копью меч — знаменитый испанский гладиус (gladius Hispaniensis). Это не совсем верно. Пехотинцы-копейщики по всему Средиземноморью тоже носили мечи, зачастую очень похожие на римский гладиус. Римляне заменили копьё не гладиусом, а парой необычных тяжёлых римских дротиков — пилумов. Поэтому речь пойдёт не столько о гладиусе — о нём можно написать отдельно, — сколько о пилуме.

И от этого ещё страннее, что самое успешное в военном отношении государство древнего Средиземноморья — возможно, вообще всех времён — не сделало своим основным пехотным вооружением совершенно стандартное сочетание щита и копья с запасным мечом, а использовало меч как главное оружие контактного боя, поддержанное парой тяжёлых дротиков — pila во множественном числе, pilum в единственном.

Разбирать этот вопрос придётся поэтапно. Сначала мы кратко посмотрим, что можно узнать о времени, когда возникла римская тактическая система Средней и Поздней республики — а вместе с ней, по-видимому, и пилум. Затем обсудим пилум как оружие и перейдём к его тактическим последствиям. Наконец, вернёмся к исходному вопросу: почему римляне предпочли это необычное оружие и тактическую систему более привычным вариантам.

Возникновение римской тактической системы

Не стану откладывать главное: наши достоверные знания о римском военном деле до примерно 218 года до н. э. — в удачный день до 264-го — досадно ограничены, а неопределённость велика. Римляне сравнительно поздно начали писать собственную историю: Фабий Пиктор, первый римлянин, занявшийся этим, писал около 210 года до н. э. Некоторые официальные записи уходили глубже в прошлое и, хотя до нас не дошли, были доступны нашим источникам, но в лучшем случае давали мало сведений. Археология способна добавить информацию, однако, как мы уже говорили, отвечает лишь на часть вопросов, да и археологические данные по раннему Риму раздражающе фрагментарны. Сразу отмечу: в этом разделе я буду во многом опираться на книгу Джереми Армстронга War and Society in Early Rome: From Warlords to Generals (2016), которую рекомендовал в прошлую пятницу.

Наши сведения о раннеримской войне в лучшем случае отрывочны. Мы сильно зависим от гораздо более поздних литературных источников, авторы которых часто не понимали собственные источники или вовсе не располагали нужными данными. Ливий и Дионисий Галикарнасский описывают римскую военную систему при полулегендарном царе Сервии Туллии (578–535 годы до н. э.) — так называемую «Сервиеву конституцию» (Liv. 1.43; Dion. Ant. Rom. 4.16). Но значительная часть этого описания должна быть неверна: имущественные требования для пехотных разрядов основаны на денежном стандарте, секстантальном ассе, введённом лишь в 211 году до н. э. Ливий приводит ещё одно описание римской армии примерно 340 года до н. э. (Liv. 8.8), но явно крайне плохо понимает свои источники, а сам текст, похоже, хотя бы частично повреждён — то есть дошедшая до нас версия не вполне соответствует написанному Ливием.

Первую твёрдую точку даёт современник описываемой римской армии, причём довольно поздно: Полибий, писавший, вероятно, около 146 года до н. э., хотя описание армии он помещает примерно в 216 год до н. э. (Polyb. 6.19–56). Полибий был более или менее современником этой системы — наблюдал её в середине II века, но отнёс своё описание к 216 году, — по-видимому, имел доступ к первичным источникам, а его свидетельство хорошо согласуется с археологическими данными.¹ Он описывает знакомый вам легион: впереди римляне выставляют завесу лёгких пехотинцев-застрельщиков, велитов (velites), без доспехов и с лёгкими дротиками, а за ними — три линии тяжёлой пехоты. Первые две линии, гастаты (hastati) и принципы (principes), вооружены мечом — испанским гладиусом, — большим изогнутым овальным щитом, скутумом (scutum), и двумя тяжёлыми дротиками, пилумами; третья линия, триарии (triarii), заменяет пилумы одноручным колющим копьём, гастой (hasta). В каждой линии по 1200 человек, кроме триариев, которых 600.

Конфигурация, надо признать, странная. Вместо более обычной единственной боевой линии в ней несколько, а тяжёлая пехота использует в качестве основного оружия контактного боя меч, а не колющее копьё — это крайне необычно. Поэтому вполне разумно спросить, как римляне пришли к такой системе, но вопрос снова упирается в наши источники.

Источники считают, что первоначально римская армия при царях (753–509 годы до н. э.) и в ранней республике (509–390 годы до н. э.) была во многом похожа на греческую гоплитскую фалангу. Это одновременно и отчасти верно, и отчасти неверно. С одной стороны, в италийском элитарном контексте той эпохи — особенно в изобразительном искусстве — действительно появляется военное снаряжение в греческом стиле. Значит, состоятельные римляне могли экипироваться почти как гоплиты; именно это предполагают Ливий и Дионисий в упомянутой выше «Сервиевой конституции». Но связанная в Греции с фалангой война строилась вокруг гражданской общины и предполагала сравнительно однородный строй гоплитов. В архаической Италии мы видим скорее родовую войну — римляне называли род gens, поэтому её часто именуют основанной на gentes, или «гентильной», — организованную вокруг аристократических воинских дружин, где полный гоплитский комплект могла иметь только знать. Итак, гоплитское снаряжение, но не гоплитская фаланга.

При этом и снаряжение было не вполне одинаковым. У круглых щитов, которые мы видим в Лации этой эпохи, часто нет типичной системы из ремня и рукояти (porpax/antilabe): вместо неё используется единственная центральная рукоять, как у позднейшего скутума. Это крупное различие, которое может указывать на иной способ боя. Греческую гоплитскую фалангу часто определяют по отсутствию встроенного метательного вооружения, но на кампанских гробничных росписях воины в гоплитских доспехах применяют дротики наряду с мечами и колющими копьями. Тем не менее пока перед нами, возможно, довольно типичный бой с копьём и щитом; трудно сказать, в разомкнутом или плотном строю, подобном фаланге.

В какой-то момент должны были произойти два перехода: во-первых, к организованному государством гражданскому ополчению под ясным командованием выборных полководцев — обычно римских консулов; во-вторых, к необычным римским комплекту и, вероятно, тактике, чтобы к 216 году возникла армия, описанная Полибием. Каким бы путаным ни было описание легиона 340 года у Ливия, оно убедительно показывает, что к тому времени процесс уже значительно продвинулся, хотя следует остерегаться ливиевских анахронизмов. Традиционное объяснение, всё ещё распространённое среди историков — при множестве оговорок о неопределённости, — видит в галльском разграблении Рима около 390 года до н. э. травму, подтолкнувшую обе перемены. Впрочем, они могли начаться раньше или ещё долго продолжаться после.

В частности, Ливий связывает введение жалованья солдатам с переходом к овальному щиту. Обычно здесь стоило бы насторожиться: это тот самый отрывок (Liv. 8.8), который в остальном представляет собой настоящую путаницу. Но археология позволяет датировать изменения снаряжения, и логично, что переход к овальному щиту — несколько более дешёвому, чем aspis, — совпал с введением жалованья и переходом, вероятно постепенным, а не внезапным, к более государственно управляемой армии.

На деле свидетельства говорят даже больше: в IV веке римское снаряжение подверглось всесторонней перестройке.² Меняются предпочтения в мечах: греческие ксифосы (xiphe, прямые обоюдоострые мечи) и кописы (kopis, однолезвийные мечи с изгибом вперёд) сменяются ранними мечами латенского типа, которые, похоже, быстро начинают производить на месте. Точно так же монтефортинский шлем — италийская адаптация латенских шлемов с навершием, которые в латенском культурном ареале делали и из бронзы, и из железа, а в Италии исключительно из бронзы, что ясно разделяет типы, — появляется в Италии в V веке. К концу IV века он становится поразительно повсеместным и остаётся безусловно самым распространённым римским шлемом вплоть до I века до н. э.

Как и можно было бы заключить из Ливия, свидетельства подтверждают принятие скутума где-то в IV веке, хотя, вероятно, не так аккуратно и внезапно, как хотелось бы Ливию.³ Сама форма щита могла быть италийской — особенно изогнутые края скутума и его большой размер, — но металлический умбон-«бабочка» в центре и центральное деревянное ребро, спина (spina), явно заимствованы у овального латенского щита, обычно плоского, а не изогнутого, но также большого и овального.

Мы не можем знать, почему римляне решили принять именно это оружие. Однако примечательно, что в десятилетия сразу после — по крайней мере, по словам источников — тяжёлого военного поражения от галлов римляне, похоже, централизовали военную систему, распространили набор на более низкие социально-экономические слои и при этом переняли почти полный галльский воинский комплект. Между прочим, тогда же Рим, по-видимому, выбирает такую систему экспансии в Италии, которая максимизирует военную мощь и позволяет широко мобилизовать огромные массы тяжёлой пехоты.

(Те, кто знаком с моими исследованиями, могли заметить: почти всё, что я документирую для III и II веков, возникает именно в этот период, в IV веке. Если вам интересно, почему же я сосредоточен на III и II веках, а не на явно важной эпохе становления, ответ можно неловко сформулировать как «терпимость к неопределённости». Чтобы заниматься Римом до примерно 264 года до н. э., нужно мириться с огромной неопределённостью, а мне обычно хочется быть намного увереннее, чем позволяют источники по IV веку.)

Что же с пилумом, последней частью загадки снаряжения? Самые ранние свидетельства здесь до крайности раздражающе неясны.⁴ Ряд довольно ранних предметов из Италии мог быть пилумами — как мы вскоре увидим, нужны характерные наконечники дротиков с длинным стержнем, — но первая действительно ясная группа таких находок происходит из Северной Италии, которую римляне называли Цизальпинской Галлией, и датируется V–IV веками. Самые ранние пилумы, которые можно уверенно назвать «римскими», найдены в Таламоначчо и обычно связываются с битвой при Теламоне в 225 году до н. э. В этрусском контексте образцы этого оружия также появляются в конце IV века.

Что из этого следует? Оружие, вероятно, происходит от цизальпинских галлов; во всяком случае, оно не распространяется по более широкому ареалу латенской материальной культуры. Пилумы из Галлии и Испании выглядят местными копиями римских образцов, тогда как в туземном контексте продолжают преобладать другие дротики: с малыми наконечниками в Галлии и солиферрумы (soliferreum) в Испании. К 225 году пилум у римлян точно есть, но принять его они могли гораздо раньше — в IV или начале III века. Дротики занимали центральное место в италийском военном деле всей этой эпохи, поэтому подходит почти любая дата. Джереми Армстронг убедительно доказывает,⁵ что наиболее вероятна середина IV века, и думаю, он прав. Тогда пилум был принят одновременно со скутумом, монтефортинским шлемом и латенскими мечами.

Для любопытных: вероятно, в самом конце III века римляне сменили латенские мечи на испанский — знаменитый испанский гладиус, который сам был разновидностью раннего латенского меча. Иными словами, италийскую разновидность раннего латенского меча они заменили испанской разновидностью раннего латенского меча. Тем временем в собственно латенском культурном ареале уже перешли к так называемому среднелатенскому мечу — более длинной версии прежней конструкции с параллельными лезвиями. Что особенно прекрасно: если подождать достаточно долго, далеко в имперскую эпоху, римляне в конце концов примут спату (spatha), которой уже давно пользовались римские ауксилиарии. Похоже, это ещё одна разновидность латенского меча — на сей раз позднелатенского, — ставшая прародительницей львиной доли европейской мечевой традиции. Куда ни копни — везде латенские мечи.

Пилум

Итак, римляне приняли пилум. К примерно 200 году до н. э. первые две линии тяжёлой римской пехоты отказались от гасты — включая, по иронии, названных в её честь гастатов — и вместо неё носили пару пилумов. В какой-то момент до конца I века до н. э. последняя линия римской пехоты, триарии, тоже сменит гасту на пилумы. При этом лёгкая римская пехота, велиты, применяла не пилум, а семь более лёгких дротиков, называвшихся hasta velitaris.

Пилум, однако, необычный дротик. Самый распространённый вид дротика в древнем Средиземноморье я называю вариантом «малый наконечник, деревянное древко». У него лёгкое деревянное древко; дерево обычно не сохраняется, поэтому точную массу установить трудно, но втулки наконечников дротиков уже, чем у копий, что указывает на более тонкое и, вероятно, более короткое древко. На него насажен небольшой железный наконечник, обычно миниатюрная версия местного наконечника колющего копья, хотя зачастую с менее выраженным срединным ребром. Весь дротик, вероятно, весил около половины килограмма, хотя разброс наверняка был значительным. Римская hasta velitaris, лёгкий дротик велитов, вероятно, имела общую массу около 200–250 граммов.

Пилум устроен… не так. Вместо тонкого деревянного древка у него толстое и тяжёлое, масса которого обычно оценивается примерно в килограмм, а не в 200–400 граммов. Венчает его не наконечник дротика массой около 50 граммов, а наконечник с длинным железным стержнем, соединяющим остриё с древком. Остриё может иметь форму «стрелы» или гранёного «шила» — четырёхгранной пирамиды, — а весь наконечник весит 250–350 граммов. Поэтому по общей массе пилум близок к колющему копью, но колющим копьём совершенно не является. Обычно он весит около 1,25–1,5 килограмма: оружие увесистое.

Через Википедию: римские солдаты с пилумами на Трофее Траяна. Здесь, по-видимому, показан вариант с плоским хвостовиком: только у него на вершине древка есть характерное треугольное утолщение, куда вставляли и затем закрепляли плоский хвостовик.

Римляне применяли несколько способов соединения железного стержня с деревянным древком. Самым распространённым на деле был «втульчатый» пилум: квадратный в сечении стержень заканчивался круглой втулкой, надевавшейся на древко. Именно такой тип встречается у цизальпинских галлов до римлян, его копировали в Испании и Трансальпийской Галлии в ответ на римлян, и он существовал практически во все эпохи. Конструкция очень простая и понятная — тем забавнее, что на изображениях пилумы почти никогда не выглядят так.

На изображениях безусловно преобладают пилумы «с плоским хвостовиком»: квадратный стержень у основания расплющен и снабжён двумя отверстиями для крупных заклёпок. Его вставляли в прорезь деревянного древка и фиксировали заклёпками. До I века н. э. включительно такие пилумы встречаются очень часто, так что это не редкая разновидность, хотя в целом она уступает втульчатым. К тому же тип характерно римский: он почти исключительно встречается в римском контексте и, следовательно, выглядит римским или по меньшей мере италийским усовершенствованием конструкции. Наконец, на схеме выше виден поздний пилум со штыревым хвостовиком. Он появился намного позже принятия оружия, поэтому сегодня оставим его в стороне.

Во всех случаях наконечник пилума имеет длинный железный стержень, хотя его длина сильно различается: у некоторых типов она достигает 100 сантиметров, у других примерно вдвое меньше. Стержень часто квадратный в сечении независимо от формы острия и способа крепления; со временем квадратное сечение становится более распространённым, но встречается с самого начала. Как уже отмечалось, формы острия разнообразны. Особенно выделяются четырёхгранные пирамидальные острия-«шила», которые, возможно, предназначались для лучшего пробивания щитов или доспехов по сравнению с более традиционными «стреловидными».

Как пилум показывал себя в бою? И старые испытания Питера Коннолли, и новые опыты Тода Тодескини, похоже, подтверждают максимальную эффективную дальность примерно в 25–30 метров: по меркам дистанционного оружия пилум предназначен для близкого боя. Его способность пробивать щиты и даже доспехи значительна. Когда остриё проходит сквозь щит или доспех, длинный стержень оказывается тоньше пробитого остриём отверстия. Оружие продолжает движение по инерции, а тяжёлое деревянное древко толкает его вперёд своим импульсом — и весом, если бросок сделан по сравнительно высокой траектории. Стержень длиной от 50 до 100 сантиметров позволяет пилуму пробить щит насквозь и продолжить движение, поразив человека за ним; опыты с реконструкциями обычно подтверждают такое применение.

Отдельный вопрос — изгибание. Часто утверждают, будто длинный стержень был задуман сгибаться при ударе, чтобы оружие нельзя было метнуть обратно. Проблема в том, что источники этого, вообще-то, не говорят. Ближе всех Цезарь (BGall. 1.25), упоминающий согнутые пилумы, застрявшие в галльских щитах. Но для него важно не то, что пилумы согнулись, а то, что они пробили сразу несколько щитов. Мы уже обсуждали вероятно выдуманный Плутархом «мариевский пилум». Замечание Полибия о гнущихся наконечниках дротиков (6.22.4) часто относят к пилуму, но он явно говорит о более лёгкой и тонкой hasta velitaris. Испытания дали разные результаты. В серии опытов Питер Коннолли⁶ не смог добиться изгибания. Зато в недавних испытаниях Тода Тодескини пилумы гнулись при ударах о землю.

По-моему, изгибание было возможно, но не являлось назначением длинного стержня, и большинство пилумов не должно было резко сгибаться при ударе. Длинный стержень нужен для пробивания щита — пилум может поразить человека за ним — и для выведения щита из строя: оружие очень тяжёлое, и быстро вытащить его из щита трудно, даже если оно не согнулось. Иными словами, это оружие разработано для нарушения строя пехоты со щитами; четырёхгранное остриё могло также помогать пробивать доспехи, особенно кольчугу.

Через Википедию: современные реконструкции пилумов с длинными стержнями и тяжёлыми металлическими наконечниками.

Следствием конструкции, разумеется, стала тяжесть оружия. Пилум массой 1,25 килограмма, вероятно, втрое тяжелее обычного дротика и вдвое — грозного испанского солиферрума. Масса помогает поражать цели со щитами, но одновременно ограничивает число пилумов и остального снаряжения, которое можно нести. Если у вас пара пилумов, то, учитывая ещё и щит, не хватит рук и грузоподъёмности, чтобы носить также традиционное колющее копьё — особенно если выбран большой и сравнительно тяжёлый римский скутум. Боезапас ограничен: у вас два броска. И это приводит нас к следующему разделу.

Тактика римской пехоты

Наконец-то мы добрались до настоящей темы!

Последние два десятилетия специалисты спорят, как именно пилум вписывался в тактику римской пехоты и что это говорит о действиях легиона в бою.

Некоторые вещи источники описывают сравнительно ясно. Легион организован в три основные линии тяжёлой пехоты — гастатов, принципов и триариев, — причём последняя вдвое малочисленнее первых двух. Линии делятся на подразделения по 120 человек, называемые манипулами (manipuli, буквально «горстями»), между которыми оставлены промежутки. Каждая манипула, в свою очередь, разделена на две центурии (centuriae, «группы из ста») по шестьдесят человек,⁷ стоящие одна впереди другой. Промежутки между манипулами образуют своего рода шахматный порядок, который мы называем квинкунксом — по расположению пяти точек на игральной кости. Перед всем строем находится разреженная завеса лёгкой пехоты — велитов, экипированных иначе: без доспехов, с малым щитом, семью лёгкими дротиками и мечом для ближней самозащиты. В обычном бою такой армии каждая линия атакует по очереди и, если не может победить врага, отходит через промежутки следующей. Иногда применялись построения, отличные от трёхлинейного квинкункса — triplex acies, «три боевые линии», — но стандартом был именно triplex acies.

Вопрос состоит в том, как выглядел бой первых двух линий — гастатов и принципов, составлявших основную массу армии.

Традиционную точку зрения можно назвать «залпом и в атаку». Предполагается, что при вступлении гастатов в бой задние центурии перемещались, закрывая или хотя бы сокращая промежутки, после чего вся линия глубиной в шесть человек наступала, примерно с 25 метров метала пилумы, обнажала мечи и бросалась в атаку. Для практически всех это было аксиомой.

В 2000 году Александр Жмодиков опубликовал в Historia — стандартном журнале для споров о римской армии — статью, которая перевернула привычные представления. Он утверждал: если внимательно читать описания сражений IV–II веков до н. э., то мы увидим гораздо более продолжительные перестрелки.⁸ Жмодиков отвергает возможность отвода вступившей в рукопашный бой пехоты через строй стоящих позади частей, поэтому считает, что смена линий должна была происходить во время долгого обмена метательными снарядами — либо не происходить вовсе. Он также отмечает, что римские сражения могли быть долгими: короткое столкновение занимало около двух часов, длительное — больше четырёх, — и небезосновательно сомневается, что ударный бой мог продолжаться столько времени. Возникает картина длительных перестрелок, прерываемых краткими рукопашными схватками, хотя ясной модели сражения Жмодиков так и не предлагает.

По моему опыту, статья Жмодикова по-прежнему широко ходит среди энтузиастов и реконструкторов и сильно влияет на это сообщество. Мне это кажется странным: в целом я не думаю, что его теория устояла.⁹ Основной массив его свидетельств — рассказы о римских полководцах, поражённых дротиками, — особенно слаб, потому что в них, что примечательно, летят не римские дротики. Да и было бы очень странно, если бы римского полководца поразили чем-то, кроме метательного оружия: командиры не сражались в первых рядах!

Для меня более серьёзная проблема тезиса Жмодикова в том, что пилум — ужасное оружие для описанного им боя. Он очень тяжёлый, заметно тяжелее практически любой другой доступной разновидности дротика. Стоит немного подумать, что требуется для применения такого оружия, и мы, по-моему, довольно быстро одновременно поймём, почему римляне отказались от колющего копья и почему предложенный Жмодиковым пересмотр их тактики, вероятно, неверен.

На поле боя у римского солдата есть щит массой, возможно, около семи килограммов — скутум, — два пилума примерно по 1,25 килограмма, один из которых, возможно, несколько тяжелее другого, и гладиус в ножнах на боку. Как правило, у него также две руки, на каждой по одной кисти. Очевидно, щит займёт одну руку, и поскольку римский щит имеет горизонтальную центральную рукоять — его держат за единственную металлическую перекладину в центре масс, расположенную параллельно земле, — эта рука изрядно занята. Впрочем, держать скутум и пилум одной рукой, прижав пилум большим пальцем, можно. Это неудобно, и долго так идти не захочется — хотя бы потому, что на руку приходится огромная масса, — но возможно.

Остаётся другая рука. На марше в ней находятся два пилума, кол для укрепления лагеря — если его не везёт мул, — крупные инструменты вроде долабры (dolabra), повсеместно распространённой римской военной кирки, и, вероятно, фурка (furca), раздвоенная палка для переноски походного ранца. Дата появления фурки неясна; связывать её с Марием нет никаких оснований. Всё это вместе довольно легко нести одной рукой.¹⁰ Перед боем от небоевого снаряжения, вероятно, избавлялись и поначалу наступали с обоими пилумами в одной руке: держали у основания и клали на плечо, как мушкет.

Но для колющего копья места уже нет! С более лёгким и тонким дротиком можно при сближении нести копьё и дротик в правой руке, перед броском переложить копьё в руку со щитом, а затем вернуть обратно. По-видимому, неслучайно лёгкие дротики в археологических находках и искусстве у пехоты со щитом и копьём обычно встречаются в сочетании «одно копьё, один дротик». Но если у вас два пилума, каждый, вероятно, чуть тяжелее среднего колющего копья массой около килограмма и имеет не менее толстое древко, добавить к ним длинное копьё будет очень трудно и крайне неудобно.¹¹ Не говорю, что нести всё вместе невозможно, но это определённо неловко, а в бою неловкость вам ни к чему.

Теперь обратимся к проблеме «боевых пульсаций», перемежаемых обменом пилумами. Стоит обнажить гладиус — и одна рука потеряна, потому что меч полностью её занимает. Конструкция гарды и навершия гладиуса плотно охватывает кисть ради хорошего рычага и практически не позволяет держать в той же руке что-либо ещё, даже неудобным образом. Для меня это означает, что перед рукопашной придётся бросить все оставшиеся пилумы: одна рука нужна для гладиуса, другая — для скутума, и в ближнем бою лишняя тяжесть там совершенно ни к чему.

Поэтому механически единственный работоспособный вариант для римского солдата, у которого ровно две руки, выглядит так: он наступает с обоими пилумами в правой руке и скутумом в левой. Подходя на дальность броска, он на мгновение перекладывает один пилум — можно предположить, «более толстый» или «более тяжёлый» из двух типов у Полибия (Polyb. 6.23.9) — в руку со щитом и бросает первый. Затем быстро перекладывает второй пилум в правую руку. Таким образом, в левой руке со скутумом он остаётся лишь несколько мгновений — ведь так держать можно, но тяжело и неудобно, — после чего его метают с близкого расстояния прямо перед схождением линий.

Иначе говоря, «залпом и в атаку». Дж. Ф. Славик полагает,¹² что смену боевых линий, вероятно, прикрывали велиты. Это кажется вполне разумным. Врагу было бы крайне глупо очертя голову бросаться за отходящими гастатами: впереди находились не только велиты, но и вторая римская линия — принципы, в полном порядке ожидавшие именно такой возможности. Тем временем Майкл Тейлор показал,¹³ что даже после смещения «задних» центурий к промежуткам между манипулами часть проходов сохранялась. На первый взгляд это слабость, но небольшие промежутки трудно использовать: ворвавшись в них, вы окажетесь между двумя крупными группами римлян, а впереди будут ещё римляне. Зато у велитов всегда останется пространство для действий и метания их лёгких hastae velitares. Примечательно, что у тяжёлого пехотинца лишь два тяжёлых пилума, а велит несёт семь лёгких дротиков и способен осыпать ими врага даже на протяжении долгого боя.

Итак, мы возвращаемся к «залпом и в атаку», хотя залп и атаку прикрывает и, возможно, поддерживает завеса велитов, ведущих беспокоящий «огонь». Что же в таком контексте даёт пилум?

Почему пилум?

Разумеется, эта часть поневоле будет несколько умозрительной: ни один римский источник не объясняет, почему пилум предпочли копью. Для большей части тяжёлой римской пехоты переход в любом случае состоялся раньше, чем наши источники обретают подобную точность.

Но, по-моему, пилум вписывается в римскую систему боя, рассчитывающую победить пехотой в центре и стремящуюся нарушить строй и дезориентировать вражескую армию.

Начнём с того, что можно назвать римской тактической «теорией победы», то есть представлением о том, как римская армия рассчитывала выиграть сражение. Нужно спросить: «Какую роль пехота играет в достижении победы?» В ахеменидских и ещё более ранних ассирийских армиях в открытом полевом сражении пехота, похоже, должна была сковывать врага и создавать огневую опору для решительных действий конницы. Снаряжение отвечало этой роли: неоассирийские пары щитоносца и лучника со временем превратились в ахеменидских воинов с луком и копьём. Эллинистические армии обычно рассчитывали связать врага ударным действием фаланги и тем самым позволить коннице провести решающий манёвр через брешь или вокруг фланга. Поэтому македонская фаланга строилась глубоко и несла тяжёлые пики, позволявшие давить вперёд, создавая сковывающее воздействие без чрезмерных потерь. У гоплитских фаланг, конечно, существовал знаменитый сдвиг вправо, порождавший склонность к фланговым действиям.

Популярная культура часто показывает, как римские армии используют тактику молота и наковальни, подобно эллинистическим, и иногда они действительно так поступали. Но это не было главным способом боя. Теоретически лучшие войска — гражданские легионы — римляне сосредоточивали в центре, а по обе стороны от них ставили алы союзников, socii. Римские полководцы не находились с конными эквитами (equites) на флангах, а «вели» один из двух легионов в центре, что тоже показывает, где ожидалось решающее действие. Короче говоря, римляне, похоже, решили: кратчайший путь в уязвимый тыл врага проходит через его фронт.

Под этот подход и построен легион: последовательные волны изматывающих атак бьют по центру вражеского фронта, пока тот не ослабеет и не рухнет. Для сравнения: обычная глубина гоплитской фаланги составляла примерно 6–8 человек. Знаменито глубокая македонская фаланга имела 16 рядов. Римская боевая линия глубиной всего шесть человек, но таких линий три — последняя вдвое мельче, — плюс завеса лёгкой пехоты. Поэтому каждой вражеской колонне на том же участке фронта на деле противостоят 15 тяжёлых пехотинцев: 6 + 6 + 3. Если равномерно распределить велитов, к каждой колонне тяжёлой пехоты добавится ещё шесть человек, а всего получится двадцать один. Это огромная концентрация боевой силы! В других глубоких построениях, возможно, сражаются только первые несколько рядов, но римская система последовательных атак линий означает: вам и правда придётся биться с большей частью этих людей.

Таким образом, легион стремится истощить противника до «разрыва», когда его линия развалится. Пилум прекрасно подходит для этой задачи и приносит намного больше пользы в изматывании, чем колющее копьё на его месте.

Как отмечалось выше, большая масса и узкое остриё пилума позволяют выводить щиты из строя. Это показали современные реконструкции и подтверждают источники (Caes. BGall. 1.25). Ключевую роль играет большая масса оружия: она придаёт импульс, позволяющий решительно пробить щит, а затем отягощает его. Длинный и дорогой в изготовлении стержень — много железа и немало труда — также позволяет ранить цель за щитом. Рана может быть не смертельной, но способна вывести человека из строя или хотя бы помешать ему. В латыни есть выражение «истощённый» или «измученный ранами» — confectus vulneribus, например Liv. 24.26.14, 31.17.11; Caes. BGall. 5.45. Иногда оно означает смертельное накопление множества ран, но чаще описывает ещё вполне живых солдат, уже неспособных эффективно сопротивляться. Думаю, сама формулировка подразумевает не столько одну тяжёлую травму, сколько постепенное накопление мелких порезов, ушибов и прочего, пока боец не потеряет боеспособность. Не забывайте: дротики — не огнестрельное оружие; щиты, доспехи и даже одежда (например, Polyb. 2.30.1) могут заметно уменьшить вред от попадания. Эти раны и выведенные из строя щиты постепенно накапливаются, пока одна вражеская линия вынуждена последовательно встречать несколько римских.

Залп пилумов перед столкновением ещё и дезориентирует. В буквальном смысле — врагов изрядно швыряет от множества тяжёлых дротиков, врезающихся в щиты, нагрудники, шлемы и, конечно, тела, — и в смысле расстройства строя. Бойцам, чьи щиты внезапно вышли из строя, приходится остановиться и выдернуть пилум или бросить щит; во втором случае им наверняка расхочется оставаться впереди, и они попытаются отойти. Внезапный римский натиск может воспользоваться беспорядком, нанести потери и, возможно, обратить вражескую линию в бегство — подобно позднейшей пороховой тактике залпа и атаки, например «шведскому залпу» или «атаке горцев»: единственный ружейный залп, за которым немедленно следует решительная атака.

Все эти эффекты особенно важны, если от пехоты ожидают не просто удержания позиции, а решающего результата в центре. Здесь заметен контраст с мировоззрением греческих гоплитов: источники превыше всего ценят в них способность неколебимо стоять на месте в линии. Римскому легиону этого мало: он должен не просто удержать позицию, а наступать и пробить врага насквозь. Римские воинские ценности совпадают с этим более решительным наступательным духом: напряжение между virtus — напористостью, храбростью, доблестью — и disciplina, дисциплиной.¹⁴

Наконец, думаю, пилум прямо отвечал условиям боя, складывавшимся в Италии IV–III веков. Как я уже доказывал в других местах, по сравнению с остальным Средиземноморьем Италия, похоже, становилась средой с относительно «высоким уровнем бронирования». Там заметны большие вложения в защиту тела, чем в Греции; даже доспехи греческого типа в италийском контексте обычно тяжелее, чем на материковой Греции, и намного тяжелее защиты типично очень легко бронированных воинов Галлии и Испании. Тем временем италийская традиция щитов, разумеется, движется к скутуму, соединяя конструкцию латенского овального щита с обычно несколько более крупным изогнутым ростовым щитом, дающим серьёзную защиту. Тяжёлый дротик, способный пробивать доспехи и щиты благодаря узкому острию, длинному стержню и большой массе — а значит, большему импульсу при ударе, — хорошо подходит этой среде.

Всё это, по-моему, объясняет и то, почему римское решение заменить гасту пилумом осталось необычным. Лишь немногие допороховые армии считали пехоту решающим наступательным родом войск — по тактическим и социально-культурным причинам: знать любит верить, что сражения выигрывает знать, сидящая на конях. Особенно редко встречался настолько изматывающий подход, какой, по-видимому, применяли римляне.¹⁵ И возник он, конечно, в Италии, где существовали и крепкая традиция тяжёлых доспехов и щитов, которые пилум должен был выводить из строя, и столь же давняя традиция вооружённых дротиками воинов ближнего боя, что, по-моему, хорошо показывает Джереми Армстронг.¹⁶

Похоже, римляне были не единственными. К тому времени, когда мы начинаем ясно видеть ситуацию, «римский» способ боя, судя по всему, был также способом боя союзников, socii, и мы не можем быть уверены, что эти сообщества приняли оружие и тактику лишь после подчинения Риму.¹⁷ Подражая римлянам или просто отвечая на те же вызовы, другие народы Италии, по-видимому, отреагировали на одинаковое давление теми же переменами в вооружении и тактике. Поэтому, когда они становятся хорошо видны источникам, алы союзников тактически взаимозаменяемы с римскими легионами.

Этот изматывающий многоступенчатый способ боя, в который прекрасно вписывался пилум, мог быть очень эффективен в сочетании с опытными воинами в тяжёлых доспехах, которые благодаря защите могли успешнее действовать в предельно близком бою, необходимом из-за меньшей дистанции меча по сравнению с копьём, после залпа и атаки. Но чтобы система работала, требовались несколько большие опыт и подготовка. Майкл Тейлор отмечает, что в конце II века римский гладиус явно утратил былую остроту: военные требования ослабли, римляне проводили в армии меньше времени, и в войсках стало меньше закалённых ветеранов.

Кроме того, это дорогой способ сражаться. Чтобы выдержать ближний бой, нужны довольно тяжёлые доспехи — у римлян после примерно 225 года до н. э. это будет кольчуга. Сам пилум требует много труда и дорогого железа и не всегда пригоден для повторного использования, потому что может согнуться при ударе, даже если это не было замыслом конструкции. Получается очень дорогое «одноразовое» оружие для массового оснащения пехоты. Цена, возможно, также объясняет, почему этот способ боя не «прижился» в других местах: римляне были необычайно — даже исключительно — терпимы к снабжению массы своих пехотинцев дорогим металлическим снаряжением.¹⁸

Зато с достаточно опытными войсками римляне в 264–101 годах до н. э. выступали намного лучше среднего. Конечно, они не были непобедимыми — Ганнибал убедительно это доказал, — но армии с такой системой выигрывали гораздо чаще, чем проигрывали. А исключительная римская мобилизационная система¹⁹ давала им стратегическую устойчивость, позволявшую оправляться после отдельных поражений.

Примечания

Примечания

1. См. M. Dobson, The Army of the Roman Republic: The Second Century BC, Polybius and the Camps at Numantia, Spain (2008). ↩

2. См. M. J. Taylor, “Panoply and Identity during the Roman Republic”, PBSR 88 (2020), pp. 31–65. ↩

3. О свидетельствах см. M. Eichberg, Scutum: Die Entwicklung einer italisch-etruskischen Schildform von den Anfängen bis zur Zeit Caesars (1987). ↩

4. Об этом вопросе см. J. Armstrong, “The Origins of the Roman Pilum Revisited”, JRMES 18 (2017). ↩

5. Снова его статья “The Origins of the Roman Pilum Revisited”. ↩

6. Connolly, “The Reconstruction and Use of Roman Weaponry in the Second Century BC”, JRMES 11 (2000), и “The Pilum from Marius to Nero”, JRMES 12 (2001/2). ↩

7. Потому что ни один числовой термин римской армии не означает того, что, казалось бы, должен означать. ↩

8. Zhmodikov, “Roman Republican Heavy Infantrymen in Battle (IV–II Centuries B.C.)”, Historia 49 (2000). ↩

9. См., например, M. J. Taylor, “Roman Infantry Tactics in the Mid-Republic: A Reassessment”, Historia 63 (2014): статья главным образом посвящена строю, но делает значительную часть допущений Жмодикова неприменимой. Или J. F. Slavik, “Pilum and Telum: The Roman Infantryman’s Style of Combat in the Middle Republic”, CJ 113 (2018), где теория Жмодикова атакуется прямо. Ср. также Koon, Infantry Combat in Livy’s Battle Narratives (2010), в некоторых отношениях более благосклонную к Жмодикову, и B. Campbell, “Arms and Armor”, в The Oxford Handbook on Warfare in the Classical World (2013), которая такой благосклонности не проявляет. ↩

10. Маркус Юнкельман провёл такой эксперимент и описал его в книге, которая — настоящее безобразие — так и не получила английского перевода: Die Legionen des Augustus. Der römische Soldat im archäologischen Experiment (1986). ↩

11. Тогда почему на марше можно нести долабру и фурку? Потому что они легче и короче колющего копья. ↩

12. См. указанную выше работу Дж. Ф. Славика. ↩

13. См. также указанную выше работу Майкла Тейлора. ↩

14. Об этих различных ценностях см. J. E. Lendon, Soldiers and Ghosts. ↩

15. Для сравнения, греческие рассуждения о фаланге куда больше сосредоточены на сплочённости и мужестве: весь строй должен дольше сохранять единство под огромным психологическим давлением. Выстроив армию в три линии, римляне, похоже, меньше заботились об этом и больше — об изматывании вражеской линии. ↩

16. Там же. ↩

17. См. M. T. Burns, “The Homogenisation of Military Equipment under the Roman Republic”, Digressus Supplement I (2003), и P. Kent, “The Roman Army’s Emergence from its Italian Origins”, PhD diss., UNC (2012). Раз уж мы здесь, у Патрика Кента есть ещё отличная книга A History of the Pyrrhic War (2020), которую стоит прочесть, если вы хотите лучше понять эту войну — последнюю римскую войну за окончательное господство над всей полуостровной Италией. ↩

18. Более того, именно этому посвящён мой книжный проект, на который уже заключён договор с Oxford University Press! Ожидайте книгу в печати в 2025-м или, возможно, в 2026 году. Не волнуйтесь, я дам знать! ↩

19. И это тоже тема моего книжного проекта, на который уже заключён договор с Oxford University Press! Ожидайте книгу в печати в 2025-м или, возможно, в 2026 году. Не волнуйтесь, я дам знать! ↩

---

Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.