Фременский мираж, интерлюдия: пути фременов
На этой неделе мы ненадолго отступим от основной серии о фременском мираже (I, II, IIIa, IIIb), чтобы ответить на вопрос, назревающий в комментариях: относится ли «Дюна» к описанному нами литературному тропу фременского миража?
Следует уточнить, чем именно мы занимаемся. Вопрос звучит так: использует ли Фрэнк Герберт тропы миража, чтобы дать контекст фременам? Это не вопрос о возможном фременском обществе, которое согласовывалось бы со словами Герберта, а вопрос о самих его словах. Значительная часть удовольствия от научной фантастики состоит в том, чтобы брать изображённые на странице общества и воображением заполнять пробелы. Но мы спрашиваем не о том, можем ли сконструировать фременское общество, принадлежащее или не принадлежащее миражу, а о том, использует ли мираж Герберт. Поэтому никакие фанатские теории, за или против, на довод не влияют: если чего-то нет в тексте книги, оно не имеет значения, потому что — приготовьтесь — Герберт не поместил этого в книгу.
Фремены
В комментариях размышляли, как понимать фременов: соответствуют ли они форме миража, проистекает ли их сила из чего-то более похожего на асабийю или же они вписываются в иной способ объяснить успех арабов, монголов и так далее. Но вот в чём дело: фремены не похожи на настоящее, современное или историческое, общество — богатое, сложное и многогранное, с почти бесконечным разнообразием переживаний, каждое из которых обладает собственной реальностью. Можно всю жизнь погружаться в историческую культуру — даже такую, как римская, ограниченную конечным корпусом литературы, — и всё равно не постичь её целиком.
Нет, фремены — вымышленная культура. Она конечна и заключена всего в нескольких книгах, у которых есть границы: определённое число слов, и не больше. Более того, при обсуждении фременов мы в действительности ограничены примерно 180 тысячами слов самой «Дюны», поскольку ко времени «Мессии Дюны» их общество коренным образом изменилось — тревога из-за этой перемены лежит в основе и «Мессии Дюны», и «Детей Дюны». Позднейшие книги Кевина Дж. Андерсона и Брайана Герберта тоже мало что дают для нашей задачи: лишь немногие посвящены фременам, а написанные 55 лет спустя, они в любом случае почти ничего не сообщают о первоначальном замысле Фрэнка Герберта. Для этого вопроса «Дюна» почти полностью стоит особняком: неизменённое фременское общество существует только на её страницах. Теории не нужны, можно ограничиться текстом. Важно лишь то, что говорит текст, и прямые следствия этих слов, а не то, что нам хотелось бы в нём увидеть или вообразить между строк.
Атрейдесы в Арракине. Контраст между прочной, массивной архитектурой арракинского дворца и хрупким, тонким на вид императорским дворцом на Кайтайне кажется мне визуальным воплощением упадка императорского двора. Как увидим, книгу он передаёт вполне верно.
(Примечание: я, конечно, не говорю, что нельзя наслаждаться фременами собственного воображения. В этом состоит немалая часть радости и сложности научной фантастики. Мне и самому очень нравится представлять, какое общество могло бы существовать между строк хорошей научно-фантастической книги. Я лишь утверждаю, что подобные фантазии не относятся к этому вопросу, как состав конкретной команды в фэнтези-футболе не относится к вопросу о победителе Супербоула. Настоящая НФЛ — ограниченная, конечная вселенная, а наша воображаемая команда, сколько бы заслуженных поводов хвастаться перед коллегами она ни давала, существует за её пределами.)
Начнём с краткого повторения качеств, составляющих фременский мираж. Обществам миража — воинственным галлам Цезаря, германцам Тацита и им подобным — присущи несколько ключевых черт. Напомню: это не истинные утверждения о каком-либо реальном обществе, а части литературного тропа. Фремены:
- Неискушённы и бедны. Им недоступны материальное богатство и учёность — считается, что и то и другое способно «изнежить» мужчин-воинов и тем самым уменьшить их боеспособность. Они не ценят и не понимают упадочной сложности более оседлых обществ. Ключевое здесь — порождённое бедностью презрение к богатству и утончённости, а не сама бедность.
- Нравственно чисты, что часто описывается через пол и сексуальность. Они воздерживаются от роскоши, презирают богатство и хранят высокую степень половой чистоты — например, Тацит утверждает, будто германцы строго моногамны и сурово карают прелюбодеев. Их религию обычно изображают снисходительно, но одновременно считают благотворной. В обществах миража живут мужественные мужчины, а часто и мужественные женщины — в противоположность женоподобию, якобы порождённому упадочными обществами.
- Безжалостны и хитры. Возможно, это стоило разъяснить раньше: такие общества показаны неискушёнными, но не обязательно глупыми. Напротив, они изобретательны и хитры, а их ум соединён с внеморальной безжалостностью. Последняя гораздо заметнее в версиях конца XIX — начала XX века, где подобные общества фактически становятся ницшеанскими в своём презрении к «упадочной» христианской морали.
- Они превосходные бойцы, к тому же «воинственные», то есть легко вступают в войну. Обычно это считается признаком нравственной добродетели, поскольку и древние, и современные авторы миража боготворят воинскую доблесть. Как правило, это следствие первых трёх качеств.
- У всех особенностей есть основание. В классической версии миража его находят в месте: греческие и римские этнографы начиная с Геродота полагали, что людей глубоко формирует земля, на которой они живут. Например, буквальная «мягкость» римских легионов, стоявших в Сирии, была общим местом, не имевшим никакой связи с действительностью; см. Э. Уилер, «The Laxity of Syrian Legions» в The Roman Army in the East, ред. Дэвид Кеннеди (1996). В современной версии основанием становятся генетика и раса: в XIX веке они превратились в ключевую часть миража, а вместе с ними появился интерес к этнической «чистоте».
- Наконец, общество противопоставлено «упадочной» цивилизованной жизни — всему, чем фремены не являются: богатству, книжной учёности, женоподобию и нравственному банкротству, гнилому зданию, которое ждёт свержения нравственно чистыми сверхвоинами миража.
Чтобы выяснить, пользуется ли «Дюна» фременским миражом, достаточно спросить: соответствуют ли фремены этим составляющим? Разберём их по очереди и внимательно посмотрим, что текст «Дюны» говорит о фременах и их обществе, отмечая или вычёркивая каждый пункт.
Краткое методологическое отступление. Этот подход даёт прекрасную возможность показать часть ремесла историка. Распространено заблуждение, будто историки в основном заучивают огромные массивы исторических данных. Людей порой разочаровывает, что профессиональные историки не всегда помнят подобные детали с энциклопедической точностью — для этого существуют стандартные справочники. Зато историки много учатся читать и анализировать письменные тексты. Разумеется, для понимания контекста и места текста в широкой традиции необходима обширная база знаний. Но значительная часть наших свидетельств о прошлом заперта в текстах разного рода, поэтому умение внимательно и критически читать источники, извлекать максимум сведений и остерегаться дезинформации или обмана — важнейший навык историка.
В данном случае мы займёмся пристальным чтением. При нём текст изучают интенсивно, отмечая закономерности, темы и доводы — и намеренно заложенные автором, и возникшие непреднамеренно. Мы аккуратно обойдём спор о важности авторского замысла и «смерти автора». Скажем лишь, что имеем дело с автором Шрёдингера — одновременно мёртвым и живым, — и на сегодня этим ограничимся. Обычно пристальное чтение целого романа заняло бы много времени: пришлось бы идти страница за страницей, записывать закономерности, отмечать ключевые слова и идеи. Результаты чтения одного источника такого объёма сами могли бы стать ценным книжным исследованием — именно таков труд Артога Le Miroir d’Hérodote. Но я уже хорошо знаю книгу и заранее представляю, какие темы ищу, поэтому процесс шёл гораздо быстрее. Такое интенсивное чтение входит в инструментарий почти любого историка, однако специалисты по досовременной истории, по моим наблюдениям, прибегают к нему чаще: источников у них меньше, и читать их приходится внимательнее. Работая со свидетельствами, современный историк пытается сделать полезный глоток из пожарного рукава, а историк досовременности чаще ищет воду в пустыне. Для сегодняшней темы это странно уместно.
При пристальном чтении романа важно различать, чей голос звучит в конкретном отрывке. Например, мнение Раббана о фременах можно без труда отбросить: остальной текст ясно показывает, что его следует считать тупоголовым дураком. Напротив, персонажи, представленные мудрыми или умными, — Джессика, Лето, Пол, Хават, Стилгар и другие — с большей вероятностью направляют нас к общему тону и смыслу произведения. Наибольший вес имеют слова самого повествователя, тем более что в «Дюне» он надёжен, всеведущ и ведёт рассказ от третьего лица. В сущности, это голос самого Герберта.
Все приведённые ниже ссылки на страницы, если не указан другой автор, относятся к моему печатному экземпляру: F. Herbert, Dune (New York, Ace Books, 1995). Не знаю, насколько совпадает пагинация разных тиражей. Первое издание, разумеется, вышло в 1965 году.
1. Богатство и искушённость
Начнём с богатства. Из текста ясно: коренное население Арракиса в основном довольно бедно, а фремены — особенно. В этом обществе даже столь необходимая для выживания вода — драгоценность. Слова Хавата Полу: «Ты повсюду ощутишь давление жажды» (30) — подтверждаются всей остальной книгой. Фремены Стилгара поражены богатством, заключённым в двух «литерджонах» воды в поклаже Джессики. Для неё это настолько обыденная роскошь, что прежде ей «не приходилось думать об этом подобным образом», а Джамис сразу обвиняет её в попытке «подкупить нас водой» (299). «На Арракисе вода была деньгами» (311). Обратите внимание на показную расточительность воды на пиру Атрейдесов и сопоставьте её с бережливым накоплением фременов. Они бедны самым важным для них образом.
Почти весь мираж можно было бы установить пристальным чтением одной этой сцены — пира, который в книге намного подробнее, чем в мини-сериале, — если использовать Лиета-Кинеса как представителя фременов в целом.
Бедны они и во многих других отношениях. Перечень всего имущества Джамиса (312) краток и практичен; единственная роскошь, музыкальный инструмент балисет, настолько неуместна, что Пол сразу её замечает (313). Остальное скромно — обратите внимание на прилагательные, выделенные мной: помятый литерджон, платок с маленькой книгой посередине, «набор похожих на мелкие камни предметов» в складке ткани, пучок связанных перьев (313). И всё же Джамис был довольно успешным фременом и уже побеждал в поединках (343).
Имущество фременов практично: из пряности они делают бумагу, пластмассы и взрывчатку (341). Но ситч скромен: «его поразил запах: немытые тела, дистиллированные эфиры переработанных отходов, повсюду кислые испарения человечества…» (341). Простая классная доска учителя (346) резко отличается от высокотехнологичных информационных устройств, показанных ранее: Библии Юэ — более совершенной, чем книга, но уже устаревшей (39–40), библиотеки Харконненов (13–14) и особенно учебных фильмов Пола (66). Самое существенное — у фременов нет щитов. На Арракисе щиты могут быть помехой, но полное отсутствие доступа к ним создаёт колоссальное неравенство. Как отмечает Туек, «на них [фременов] охотятся, словно на зверей, — с лазерганами, потому что у них нет щитов» (258). Подобно повстанцам и партизанам всего мира, фремены попросту не имеют аналога промышленной военной техники своей вселенной.
Важнее всего, что бедность породила ожидаемое от миража презрение к богатству. Хотя фремены тщательно берегут воду, большая её часть хранится сообща. Один из них заявляет: «У Харконненов не хватит воды, чтобы купить самого маленького нашего ребёнка» (211), а Лиет-Кинес замечает: «В пустыне говорят, что обладание большим количеством воды может наслать на человека смертельную беспечность» (131). «Разжиревший от воды» — ругательство, особенно в «Мессии Дюны» и «Детях Дюны», а абсолютное презрение Лиета-Кинеса к богачам на пиру герцога Лето подчёркнуто со всей ясностью. Напротив, уважение герцога к людям больше, чем к пряности, то есть богатству, заслуживает восхищения Кинеса и фременов (126).
Ситч Табр в мини-сериале. По-моему, и мини-сериал, и фильм Дэвида Линча преуменьшают технологии, которыми фремены всё-таки обладают: например, мы не видим ни ветряных ловушек, ни пластмасс из пряности. В то же время ситчи явно невелики — около 10 тысяч жителей, — поэтому любая их промышленность по нашим меркам должна быть очень маломасштабной. «Фабрика» дистикомбов в ситче Табр описана как оборудование, которое можно упаковать и перенести пешком; едва ли это современный завод в нашем понимании.
От богатства перейдём к искушённости. Фремены не глупы, но совершенно ничего не понимают в большой вселенной. Они не сознают, что их религия — обман, предназначенный манипулировать ими. Даже Лето, ничего не знающий о Missionaria Protectiva, почти сразу хотя бы отчасти это понимает (50–51; 54–55; 105; 284). Трудно передать важность этой детали: каждый встреченный нами представитель Великих домов знает, что Бене Гессерит нельзя доверять; а фремены, заранее подготовленные более умелыми манипуляторами, безоговорочно верят Джессике — и она без стеснения злоупотребляет их доверием. Похоже, они знают о сардаукарах, но не способны их распознать, тогда как Пол, Гурни, Хават и, судя по всему, даже рядовые солдаты Атрейдесов способны (213, 418–420). Даже мудрые фремены вроде Стилгара часто непреднамеренно выдают более искушённым Атрейдесам сведения — практически в каждой сцене разговора Стилгара с Лето или Джессикой. А когда император поднимает флаг КООАМ, Стилгар прямо говорит: «Я не понимаю», и Гурни — отнюдь не самый политически проницательный из Атрейдесов — вынужден всё ему объяснить (452). Но Стилгар сам почти доказывает мою мысль: «У меня нет опыта в этих иномирских делах» (452). Мы ещё увидим, что Герберт любит вкладывать формулировку темы прямо в уста персонажа.
Итак… совпадает.
2. Нравственная чистота
И в древней, и в современной версии миража нравственная чистота часто тесно связана с половой моралью. Тацит, например, объявляет, что в германцах «ничто не заслуживает большей похвалы», чем брачные обычаи и суровые кары за прелюбодеяние (Германия, 18). В значительной мере это объясняется тем, что обе версии выражают тревогу о мужественности: упадок изнеживает, тогда как общества миража настолько мужественны, что даже женщины совершают мужские поступки (Германия, 8). Всё это напрямую переходит в напряжённую озабоченность мужественностью и сексуальностью, свойственную фашизму, как показывает знаменитое эссе Умберто Эко «Вечный фашизм».
А значит, придётся поговорить о половой морали «Дюны». Это непросто по двум причинам. Во-первых, свидетельства не собраны столь аккуратно и плотно, как в случае богатства. Во-вторых, «Дюна» оценивает половую мораль по меркам 1960-х, и многие оценки, вероятно, вызовут у нас немалый дискомфорт.
Не стану скрывать вывод: «Дюна» изображает в той или иной степени неблагополучными все половые отношения, кроме фременского союза Пола и Чани, что идеально соответствует миражу. Важно, что все они неблагополучны так, что мужчины в них оказываются в некотором смысле не вполне мужчинами. Это становится очевиднее, если смотреть на отношения с точки зрения американских нравов 1950–1960-х годов. Одним словом, одобряемые книгой отношения могут существовать только среди фременов, а как только им приходится выйти за строгие пределы ситча, их немедленно пятнает связь с «цивилизацией».
Некоторые резко критикуют костюмы мини-сериала, но, учитывая очень ограниченный бюджет, я считаю их вполне удачными — если предположить, что значительная часть одежды намеренно выглядит чрезмерной и диковинной. А парадный наряд герцога Лето, сочетающий военную форму с чешуйчатым доспехом — разумным выбором для общества, где главным образом сражаются мечами и ножами, — мне нравится.
Начнём с самых благополучных нефременских отношений — герцога Лето и Джессики. Они тепло относятся друг к другу и родили ребёнка — признак успешности отношений, поскольку, как увидим, роман явно не одобряет бездетные браки. Напряжение вокруг предательства можно отбросить: читателю очень рано сообщают личность настоящего предателя, и мы знаем, что разлад ненастоящий. Но их незаключённый брак осаждает цивилизованный мир. Лето считает отказ официально жениться на Джессике своим главным нравственным падением (104) и с горечью размышляет о том, как политическое давление грозит разрушить его семью (52). Разумеется, цивилизованный мир отнимет у его сына отца, а у него — сына. Их семейная жизнь возможна лишь потому, что Джессика ослушалась приказов своего ордена: ещё один пример угрозы, которую цивилизованный мир несёт незаключённому браку. Итак, наименее упадочные отношения за пределами ситча со всех сторон осаждает окружающее их, ещё более упадочное общество. И это ещё без извращённой иронии истинного происхождения Джессики (198), превращающего распрю Харконненов и Атрейдесов в гротескное семейное дело: барон убивает зятя, пытается погубить дочь и внука, а затем гибнет от руки собственной внучки.
За пределами дома Атрейдесов встречается набор отношений, которые книга, на мой взгляд, явно считает в корне сломанными, если не глубоко извращёнными. Начнём с очевидного: барон Харконнен воплощает старый и мерзкий стереотип о «коварном», сексуально извращённом злодее-гомосексуале. В художественных произведениях многие такие фигуры лишь закодированы как гомосексуальные, но предпочтения барона названы прямо: он испытывает кровосмесительное вожделение к собственному, гораздо более юному племяннику и другим мальчикам (186, 240–241). Мы можем не считать гомосексуальность Харконнена признаком ущербной половой морали — в отличие от его склонности к педофилии и инцесту, — но книга явно считает: она представляет всё это частями одного разрушенного целого.
Многие персонажи Империи — например, Питер де Врийе — говорят в мини-сериале с акцентом, который зритель, подозреваю, сочтёт женоподобным. Не знаю, сделано ли это намеренно или просто объясняется более европейским актёрским составом, который, в свою очередь, вероятно, стал следствием ограниченного бюджета. Так или иначе, перед нами два совершенно отвратительных персонажа, ведущих себя совершенно отвратительно.
Ментат Харконненов Питер де Врийе представлен извращённым садистом: он с радостью посмотрел бы, как сардаукары разграбят даже его собственные города, а Джессику потребовал и, судя по всему, получил обещание отдать ему в плен (16). Фейд-Раута распутен: спит и с порабощёнными Харконненами женщинами (372), и с Марго Фенринг (338–339). Можно уверенно заключить, что текст осуждает рабство вообще и сексуальное рабство в частности, а также прелюбодеяние — на это указывает уничтожающее изображение Харконненов и настойчивое подчёркивание в этой и следующей книгах, что Пол никогда не изменяет Чани: ни с Харах, ни с Ирулан, ни с кем. Можно возразить, что все Харконнены злодеи и это лишь злодейская окраска.
В тексте мало других иномирских отношений, но и они следуют закономерности, пусть не столь драматично. Ближайший доверенный императора Хасимир Фенринг и его жена Марго, кажется, живут благополучно, однако текст сочится неодобрением. Причина открывается, когда Пол видит Фенринга и понимает его природу: «Фенринг был одним из тех, кто мог бы состояться, почти Квисатц Хадерахом, искалеченным изъяном генетической структуры, — евнухом, чей талант сосредоточился в скрытности и внутренней замкнутости» (487). Фенринг описан в гендерных терминах: ему буквально не хватает мужественности, чтобы стать Полом. Скрытность — путь Бене Гессерит, явно кодируемый в романе как женский; Фенринг отчасти обучен ему женой. Это «маленький, слабый с виду человек» с лицом, которое неоднократно называют «хорьковым» (323). Неудивительно, что, в отличие от более мужественных Пола и Лето, Фейд делает Фенринга рогоносцем, а лишённый мужественности граф просто терпит это (339; напомню, мораль книги чрезвычайно заинтересована в моногамии). Отрицательное отношение очевидно и из роли Фенринга как неудавшегося Квисатц Хадераха: он прямо назван хуже Пола.
Хасимир Фенринг с Шаддамом IV. Мини-сериал не вполне передаёт описанную в книгах манеру речи Фенринга, но вместо неё наделяет его лёгкой шепелявостью.
Остаётся Шаддам. О его семье известно сравнительно мало, но приговор домашней жизни, написанный дочерью, сокрушителен; выделение моё: «Вы должны помнить, что он был императором, отцом — главой династии, уходившей корнями в глубочайшую древность. Но мы отказали ему в законном сыне. Разве мог правитель потерпеть более страшное поражение? Моя мать повиновалась старшим Сёстрам там, где леди Джессика ослушалась. Кто из них был сильнее? История уже ответила» (296). Собственная жена наносит Шаддаму самое страшное поражение, отнимая у него роль отца — главы рода, поскольку отказывается родить сына; Ирулан совершенно ясно осуждает мать за это решение.
В противоположность им семейная жизнь фременов показана «должным образом» подчинённой мужчинам — помните, книга вышла в 1965 году, и мы не обязаны разделять её ценности, — спокойной и многодетной. Фременские женщины часто «мужественнее» иномирских мужчин, но ситч остаётся мужским миром. Победа Пола над Джамисом даёт ему право на жену Джамиса Харах — в качестве собственной жены или служанки. Когда женщина пытается высказать мнение, Стилгар быстро заставляет её замолчать: «Молчи… Если в вещи есть достоинство, она состоится» (343). Харах превозносит достоинства своей молодости и способности рожать детей (342–343), отмечая, что теперь у неё есть дети и от Джамиса, и от его предшественника (345). Стоит сказать: Харах, как каждый персонаж книги и сама книга, отдаёт предпочтение сыновьям перед дочерьми. Квисатц Хадерах должен быть мужчиной, потому что во вселенной «Дюны» женщина просто не способна воспользоваться его силой. Речь не идёт о двух равных половинах: подходящий мужчина получает всю силу, которой не смогут достичь ни сестра Пола, ни его дочь. «Дюна» — весьма патриархальная книга; снова напомню, это 1965 год. В ситче, в отличие от одинокого, лишённого друзей детства Пола и Шаддама, полно детей (346, 348). Фремены откровенно плодовиты, тогда как «цивилизованное» общество представлено женственным — обратите внимание, сколько вокруг дочерей благодаря способности Бене Гессерит выбирать пол ребёнка — и бездетным. Обе черты входят в мираж со времён римских авторов-мужчин, сокрушавшихся о незамужних женщинах римской знати, рожавших недостаточно детей.
Наконец, отношения Пола и Чани показаны настолько недвусмысленно, что достаточно заметить: пока они остаются в ситче, это единственный по-настоящему благополучный союз. От него рождается один из очень немногих сыновей в сеттинге — и, внимание, метафора: его отнимает вторжение цивилизованного общества. Единственное пятно на отношениях возникает, когда «цивилизованный» мир и его политика вынуждают Пола «совершить ту же ошибку, что и [его] отец», по словам Джессики (471). Последнюю строку книги Герберт отдаёт заявлению Джессики: «История назовёт нас жёнами» (489). С учётом столь заметного места это практически сам Герберт, обращающийся к нам и выносящий приговор.
Добавим к этому неподкупность фременов (211) и постоянно показываемое благочестие: они тщательно соблюдают собственную религию, тогда как упадочные аристократы владеют, по-видимому, беззубой Оранжевой Католической Библией — экуменическим произведением, у которого словно сточили все острые края, — и она никак не мешает их интригам и злодействам.
Скажем так… совпадает.
3. Безжалостность и хитрость
Эта часть миража требует пояснения. Общества миража обычно показаны не глупыми, а лишь неискушёнными. Недостаток книжной учёности и утончённости возмещают изобретательный практический ум и безжалостное пренебрежение «упадочной» моралью. В современной версии миража это заметнее, чем в древней, хотя присутствует и там — вспомните скифов Геродота. Для германских фременов олицетворением хитрого ума стал Арминий, или Германн, заманивший римлян в засаду в Тевтобургском лесу в 9 году н. э.; он был одним из неизменных героев германского национализма XIX века. Та же тенденция французского национализма, обращённая к галльским фременам, исчерпывающе воплощена в комиксах Astérix le Gaulois, где хитрые галлы обманывают «упадочных» римлян. Если комикс кажется несправедливым примером, вспомните: он непрерывно выходит с 1959 года и, можно уверенно сказать, стал основой французской культуры; наблюдение, что Астерикс и его галлы символизируют сопротивление французской нации, особенно нацистской оккупации, настолько обычно, что уже наскучило. Наконец, идея превосходства человека или общества, отбросившего ограничения христианской морали ради ничем не сдержанной воли к власти, восходит к Ницше. Она была весьма популярна у немецких националистов, особенно нацистов, которые вплели её в этот троп.
Что же фремены? У них этого в избытке.
Нам сообщают их поговорку: «Лоск приходит из городов, мудрость — из пустыни» (38). Это фактически тезис данного элемента миража. Пол думает о фременах: «Они знают, как здесь жить! Они знают, как перехитрить червя» (125). Мы вновь и вновь наблюдаем изобретательность фременских засад — например, захват защищённого щитом орнитоптера одними ножами (217). Такая скрытная хитрость проявляется и на пиру: Кинес умело управляет другими гостями и незаметно упаковывает воду с трапезы (134). Джессика прямо называет их «практичным народом» (290), когда Стилгар рассказывает о фременских обычаях.
Иномирцы — главным образом Лето, Пол и Джессика — снова и снова поражаются находчивости фременских решений: дистикомбам (109–110; нам неоднократно сообщают, что нефременские намного хуже), ветряным ловушкам (317), производству (341), экологическому образованию (346), хитрым уловкам (413).
Или просто процитируем Стилгара: «Муад’Диб говорит нам… что первые его столкновения с нуждами Арракина стали подлинным началом образования. Тогда он научился щупать песок, узнавая погоду, познал язык игл ветра, жалящих кожу, понял, как в носу зудит от песка и как собирать вокруг себя драгоценную влагу тела…» (340). Герберт не скрывает практическую смекалку фременов.
Не скрывает он и их безжалостность, их презрение к «цивилизованной» морали Великих домов. Фремены непринуждённо относятся к насилию и убийству. Пол понимает, что Джамис и прежде убивал людей, пока сам не погиб от руки Пола (343). Джессика замечает о Лиете-Кинесе: «В манере Кинеса чувствовалось небрежное отношение к убийству. Он убивал без волнения, и она решила, что это фременское качество» (183; выделение моё). Чани и Харах, очевидно, тоже убивают легко (381). Как говорит Туек, «грань между жизнью и смертью у фременов может показаться тебе слишком острой и быстрой» (257). Замечу в стороне: как должно быть очевидно, культура повседневного убийства, направленного внутрь общества, едва ли хорошо работает в условиях острой нехватки ресурсов. Чтобы вырастить ребёнка до взрослого возраста, нужны значительные ресурсы — пища и вода, а также забота и время. Думаю, во многих произведениях этот троп возникает, когда отношение и обычаи досовременных воинских аристократий бездумно распространяют на всё население.
Лиет-Кинес — один из моих любимых персонажей книги и мини-сериала; мне всегда грустно, что он так быстро уходит. Меня неизменно привлекает его способность легко переключаться между манерами императорского планетолога — «здесь мы предпочитаем старое звание» — и харизматичного вождя фременов.
Безжалостное обращение фременов с ранеными и немощными, даже своими, потрясает «цивилизованных» современников — и, думаю, явно должно потрясти читателя, — но одновременно демонстрирует их практический ум. Лиет-Кинес шокирует пирующих, откровенно говоря о воде, возвращённой из тел умерших фременов (138). То же происходит, когда перед Туфиром Хаватом ставят «водяное решение»: забрать ли воду у собственных раненых, чтобы выжить. Безжалостность обычая застаёт его врасплох, но он заключает: «В этом есть смысл» (210–212).
Даже в конце книги Пол способен потрясти Джессику. На вопрос, где Алия, он отвечает: «Занимается тем, чем в такие времена должен заниматься любой хороший фременский ребёнок… добивает раненых врагов и помечает тела для команд по сбору воды» (470).
И всё это почти без упоминания того, что фремены десятилетиями втайне от Харконненов готовили программу экологических преобразований, скрываясь в глубокой пустыне. Обратите, однако, внимание: научное, сложное знание для неё пришлось получить извне. Воистину безжалостная хитрость.
Итак… совпадает.
4. Боевое мастерство
Никто, кто действительно читал эти книги, не сомневается, что фремены представлены превосходными бойцами. Поэтому я хочу ответить на один встречавшийся мне довод: будто они не превосходят других изначально, а становятся такими лишь под руководством Пола. Откровенно говоря, текст такого толкования не подтверждает.
Первая часть романа — ещё до того, как Пол мог хоть как-то изменить фременов, — переполнена упоминаниями их боевого мастерства:
[Пол:] «Фремены, должно быть, очень храбры, раз живут на краю пустыни».
«Судя по всем сведениям, — сказал Юэ. — Они сочиняют стихи о своих ножах. Их женщины свирепы не меньше мужчин. Даже дети фременов жестоки и опасны» (39).
Всего через несколько страниц герцог Лето замечает: «Там [среди фременов] у нас есть возможность создать войско, такое же сильное и смертоносное, как сардаукары. Понадобится терпение, чтобы тайно использовать их, и богатство, чтобы как следует вооружить. Но фремены там…» (44–45). Заметьте: ни слова об их обучении — образ жизни уже выполнил эту работу. Герцог Лето лишь полагает, что им понадобятся щиты и снаряжение для знакомой ему войны; Атрейдесы ещё не знают, что щиты на Арракисе по большей части бесполезны.
Пол среди фременов за их обычным занятием. Одним из недостатков мини-сериала мне показалось «осовременивание» — или «обесфутуривание»? — боя: в нём гораздо больше огнестрельного оружия, тогда как в книге из-за щитов большинство схваток явно происходит врукопашную.
Во время совместного нападения Харконненов и Коррино на дом Атрейдесов фремены захватывают харконненскую артиллерию. Хават думает: «Этот пустынный безумец буднично говорит о потере всего двух человек в бою с сардаукарами» (213), а затем лично наблюдает их мастерство (217). Даже закалённого ментата такое явно поражает. Джессика замечает то же самое: «Они передвигаются как военный отряд — даже девушка Чани» (287); «Все они, — подумала она, — целая культура, обученная военному порядку. Какое бесценное сокровище для изгнанного герцога!» (288). Пол подтверждает, что даже дети сражались свирепо (348).
И конечно, как мы уже привыкли ожидать от миража, эти черты выражены откровенно гендерным языком. Самый яркий пример — горькая жалоба Шаддама IV: его сардаукаров сурово потрепала «сила, состоявшая главным образом из женщин, детей и стариков» (460–461). Не волнуйтесь, к теме упадка мы скоро вернёмся.
Но для этой части миража можно уверенно сказать: совпадает.
5. Источник
Теперь всё усложняется. Как отмечалось выше, две версии миража по-разному представляют источник особенностей фременов. Древняя версия — напомню, далеко не столь однозначно положительная, как современная: отсутствие humanitas, то есть примерно «культуры», у галлов и германцев Тацит и Цезарь считали недостатком, тогда как националисты XIX века видели в нём достоинство — понимала природу подобных обществ как порождение места. Скифов, германцев, галлов и ещё добрых полдюжины примеров в этнографической традиции изображали плодами среды. Считалось, что одни места, особенно Сирия — см. упомянутую выше работу Уилера, — делают жителей мягкими и немужественными, а другие, например Скифия, Германия, Галлия, суровая внутренняя Испания и аравийские пустыни, оказывают противоположное влияние.
Напротив, версия XIX века, как мы обсуждали в прошлый раз, считает превосходство генетическим: результатом отсутствия «расового смешения» и некоего врождённого преимущества. Мираж стал одновременно выражением и мнимым «доказательством» глубоко ошибочных расистских представлений XIX века, поставленных на службу воинствующему национализму. Как ловко показывает Кребс (2012), это довольно прямо привело к почти полному самосожжению Европы.
Где находятся фремены Герберта? Что ж… немного в первой колонке и немного во второй.
Влияние среды в изображении фременов у Герберта присутствует повсюду. Как отмечалось выше, Пол понимает: «Фремены, должно быть, очень храбры, раз живут на краю пустыни» (39). А затем следует разговор:
[Пол:] «Но во всех донесениях о Салусе Секундус говорится, что это адская планета!»
«Несомненно. Но если бы ты хотел вырастить жёстких, сильных, свирепых людей, какие условия среды ты бы им создал?» […] «Вспомни Арракис, — сказал герцог. — За пределами городов и гарнизонных деревень он не менее ужасен, чем Салуса Секундус».
Глаза Пола расширились. «Фремены!»
«Там у нас есть возможность создать войско, такое же сильное и смертоносное, как сардаукары…» (44–45).
Гурни приходит к сходному выводу в разговоре с Туеком: «Ты сказал, что жизнь с фременами может оказаться для меня слишком тяжёлой. Они живут в пустыне, под открытым небом, поэтому?» Туек противопоставляет тяготам фременов слова: «Мы живём жизнью цивилизованных людей» (258). Даже герцог Лето говорит об Атрейдесах: «Арракис делает нас нравственными и порядочными». И снова это тезис миража, прямо и без прикрас вложенный в текст (104).
С другой стороны, Герберт чрезвычайно любит генетику — так, что с точки зрения 2020 года нам становится глубоко неуютно. Селекция и даже откровенная евгеника существуют и работают в мире «Дюны». Бене Гессерит медленно манипулируют наследственностью, пытаясь вывести человека с радикально новыми способностями, и добиваются успеха. В этой вселенной — как яснее показывают «Мессия Дюны» и «Дети Дюны» — человек способен заглянуть назад в генетическую память своего рода. Выражение «расовое сознание» используется не как метафизическая идея, а как описание реального, фактического явления:
«Он думал с помощью расового сознания, которое впервые ощутил как ужасное предназначение. Он обнаружил, что больше не способен ненавидеть ни Бене Гессерит, ни императора, ни даже Харконненов. Все они были захвачены потребностью расы обновить своё рассеянное наследие, скрестить, смешать и соединить кровные линии в великом новом объединении генов. А раса знала лишь один надёжный способ достичь этого — древний, испытанный и верный путь, сметавший всё на своём пути: джихад» (199; выделение моё).
Справедливости ради, это не вполне та формулировка «расовой науки», которую мы обсуждали в прошлый раз, но, думаю, невозможно утверждать, что она ничего у неё не заимствует. А что же фремены?
Юэ говорит: «Мне рассказывали, что бывают смешанные браки. Женщины из деревень на равнинах и во впадинах предпочитают мужей-фременов, а их мужчины — жён-фременок» (38). На первый взгляд это противоречит идее этнической «чистоты» фременов. Но, в отличие от большинства рассказанного о них, мы почти не видим подтверждений правдивости слов Юэ. Важнее другое: обратите внимание на направление смешанных браков. Фремены иногда уходят из ситча и женятся в деревнях, но нет признаков, что жители деревень когда-либо вступают в брак и входят в ситч. Их взаимное презрение скорее говорит об обратном. Стилгар замечает: «Мой долг — сила племени… Мальчик-мужчина [Пол] меня интересует. Он упитан. Он жил среди изобилия воды. Он жил вдали от отца-солнца. У него нет глаз ибада. Но он не говорит и не действует как слабак с равнин. Как и его отец» (280; выделение моё). В армии Пола нет деревенских новобранцев, да и вообще следов того, что вступление во фременское общество — обычное дело. Уникальные обстоятельства Пола и Джессики — и единственного другого известного человека, позднее присоединившегося к ним, Пардота Кинеса — скорее говорят, что это всегда было редкостью.
Позже Джессика, наблюдая за Стилгаром, думает: «У него есть достоинство. Где он научился такому внутреннему равновесию? […] Кто были его предки? — спрашивала она себя. — Откуда взялась такая порода?» (293; полужирное выделение моё, курсив оригинала). Приложение Бене Гессерит тоже указывает в эту сторону: «Тяготы такой планеты, как Арракис, с её сплошным пустынным ландшафтом, полным отсутствием открытой воды, упором на самые примитивные потребности выживания неизбежно создают высокую долю чувствительных людей» (509). Это можно было бы счесть обусловливанием средой, если бы текст не показывал предельно ясно, что такая чувствительность — генетическая, а не усвоенная черта. Видимо, подразумевается естественный отбор. Можно утверждать, что Джессика и Бене Гессерит должны ошибаться насчёт фременов, однако сделать это трудно: в конце концов, Бене Гессерит тысячи лет успешно выводят людей со сверхъестественными способностями. Трудно переоценить, насколько этот успех меняет толкование повествования. Представьте, что нацисты действительно создали арийского сверхчеловека, способного на недоступные обычным людям подвиги: по сути, такова вселенная «Дюны». Разумеется, Герберт не питает любви к евгенистам Бене Гессерит, что видно из приведённой цитаты; я не обвиняю его в тайном нацизме. Некоторые читатели в моих комментариях предлагали именно такое смешанное объяснение: суровая среда «Дюны» подвергла фременов интенсивному естественному отбору и создала генетически превосходный народ. Это распространённое прочтение текста, хотя не единственное, и, думаю, исключить его нельзя.
На практике Герберт, кажется, пользуется обеими идеями — формированием средой и генетическим превосходством — и иногда смешивает их. Среда Арракиса, насыщенная пряностью, способна активировать генетическое превосходство Пола: здесь слияние двух тональностей буквально становится частью устройства вселенной. Поскольку присутствуют обе нити, разные читатели сочтут господствующей ту или другую — по крайней мере до тех пор, пока средовое и генетическое начала полностью не объединятся в личности Лето II. На мой взгляд, в тексте всё-таки преобладает объяснение средой в древнем стиле, но присутствуют оба.
Так что для обоих вариантов — совпадает.
6. Упадок!
Мы уже встречали элементы рассуждения об упадке, особенно когда половая мораль и боевое мастерство фременов сравнивались с элитой Империи. Но Герберт, продолжая быть недвусмысленным, излагает этот троп и в нескольких чрезвычайно прямых отрывках.
Например:
[О Шаддаме IV:] «Он привёз пажей, — думал барон, — и бесполезных придворных прихлебателей, своих женщин и их спутников — парикмахеров, модельеров, всех… всю паразитическую придворную свиту. Все здесь — льстят, исподтишка плетут интриги, “терпят лишения” вместе с императором…» (458).
Это почти безупречное воспроизведение римской критики эллинистических дворов как упадочных и немужественных. Обратите внимание на гендерную тональность: вспомните, что в 1965 году подразумевали слова «парикмахеры» и «модельеры». Двор представлен недостаточно мужественным. Приложение сообщает: «Его [Шаддама IV] правление известно главным образом Арракинским восстанием, которое многие историки объясняют увлечением Шаддама IV придворными церемониями и пышностью власти… ассигнования на подготовку сардаукаров неуклонно сокращались последние тридцать лет перед Арракинским восстанием» (511). Так субъективное суждение барона превращается в объективный «вердикт истории» и получает авторитет повествователя. А раздражение императора тем, что сардаукаров победили женщины, дети и старики (460–461), аккуратно повторяет Тацита с его воинственными германскими женщинами (Германия, 7–8; ср. также рассказ Тацита о Боудикке, Агрикола, 16 и далее).
Образ императорского дворца — тонкого и непрактичного — вполне соответствует тому, что книги рассказывают о дворе Шаддама IV.
Упадок дома Харконненов мы уже подробно рассмотрели и едва ли должны повторяться. Но завершает тему, по-моему, именно дом Атрейдесов. Сам герцог Лето замечает:
«Я устал, — согласился герцог. — Я устал нравственно. Возможно, меня наконец поразило скорбное вырождение Великих домов. А когда-то мы были таким сильным народом».
Пол быстро и сердито ответил: «Наш дом не выродился!»
«Разве?»
Герцог повернулся к сыну; под жёсткими глазами темнели круги, рот кривился в циничной усмешке. «Мне следовало жениться на твоей матери, сделать её герцогиней. И всё же…» (103–104; выделение моё).
Стоит отметить: именно слово вырождение расисты XIX века часто применяли к мнимым «упадочным» результатам смешения рас. Я снова не утверждаю, что именно поэтому Герберт его употребил — он не даёт оснований думать, будто Великие дома страдают от такой проблемы; более того, книги, похоже, подразумевают, что народы обновляются именно через генетическое смешение. Но слово совершенно точно принадлежит дискурсу об упадке. Затем Лето перечисляет доказательства: отказ жениться на Джессике, зависимость от пропаганды и культивирование ложной атмосферы «бравады».
В «Дюне» мы встречаем три Великих дома. Два явно представляют общества «упадка», а третий — наименее очевидно «упадочный» — просто объявляет о собственном упадке и тут же предъявляет перечень доказательств. Это происходит прямо перед тем, как он терпит военный крах от несколько менее закалённого общества миража, чем фремены, — сардаукаров, которых, напомню, выращивали на другой адской планете.
Совпадает.
Вывод
Надеюсь, часть этого рассуждения послужила примером того, как историк взаимодействует с текстом. Мне часто кажется, что результаты подобного анализа принимают за фокус-покус: я взмахиваю руками над текстом, произношу несколько академических словечек — деконструкция! структура! гендер! проблематичность! — и текст исчезает в клубе дыма, оставив после себя запутанные, перегруженные фразы и тенденциозные выводы. Справедливости ради, литературная критика действительно содержит немало такого словесного фокусничества — вперемешку, должен возразить, с превосходным текстуальным анализом.
Но правильное пристальное чтение и анализ способны дать очень ценный результат: они собирают воедино все нити определённой идеи, обычно разбросанные по тексту, позволяют увидеть их одновременно и понять более широкие следствия их присутствия. Повторяющиеся схемы мышления постепенно становятся темами, которые оживляют текст и определяют его глубинное послание. И, как я надеюсь, мне удалось показать, такой анализ можно вести почти целиком простым языком, без фокусов и обскурантизма. Если всё сделано правильно, он раскрывает присутствующее в тексте, позволяя понять его глубже.
Мы спрашивали, обнаруживается ли фременский мираж в самой «Дюне»: использует ли роман Фрэнка Герберта этот троп древней и современной литературы для описания фременов и объяснения их мира. Ответ получен: да. Довольно ясно и то, что роман смешивает древнюю и современную формы миража, но из-за нескрываемого восхищения фременами ближе к современной, чем к древней. А из прошлой части мы знаем, что кое-что в этом наследстве весьма тревожно.
Скажу совершенно ясно: я не собираюсь хоронить Фрэнка Герберта или «Дюну».
Как любое литературное произведение, «Дюна» укоренена в своей эпохе — пожалуй, очевиднее всего это в гендерных отношениях книг, которых здесь я коснулся лишь вкратце. Но книга не исчерпывается миражом; преодолев проблемные элементы, в ней, по-моему, можно найти много ценного. Поэтому хочу ясно сказать: моя цель не в том, чтобы «отменить» «Дюну» или сделать что-нибудь столь же нелепое. Напротив, размах и тщательность анализа, надеюсь, показывают, во-первых, что я считаю «Дюну» серьёзным произведением, заслуживающим серьёзной критики, а во-вторых — насколько она мне просто нравится и сколько удовольствия мне доставляет её читать. Стоит также отметить, сколько самых тревожных элементов миража XIX и XX веков «Дюна» не переняла. Другим научно-фантастическим произведениям повезло меньше — посмотрите как-нибудь эпизоды «Звёздного пути: Следующее поколение» «Код чести» или «По длинной лестнице»… а лучше не надо.
И всё же я не случайно назвал мираж именем фременов. Фременский мираж по большей части изгнан из серьёзной истории и антропологии — повторю, потому что не согласуется со свидетельствами, а не из-за политической некорректности. Он продолжает жить главным образом в популярной истории, интернет-спорах и спекулятивной фантастике как остаток мерзкого возрождения древнего литературного тропа в XIX веке. Судя по комментариям и социальным сетям, многие читатели к нему очень привязаны и с трудом принимают свидетельства того, что это действительно мираж. Они считали, что знают истину.
Читателям таких произведений чрезвычайно полезны генеалогия идеи и более подробная оценка её исторической обоснованности. Если смотреть лишь сквозь страницы «Дюны», подкрепляя впечатление разрозненными историческими деталями, усвоенными из окружающей культуры, мираж выглядит необычайно прочным — огромным деревом с глубокими корнями. История кажется длинным перечнем побед фременов, и ещё одна победа в гербертовском будущем человечества кажется совершенно естественной. Но если внимательнее, глазами историка, рассмотреть основание идеи, окажется, что у дерева нет корней. Эти представления родились не из беспристрастного анализа исторических событий, а из внутренней общественной критики как античного мира, так и современного. Ни тот ни другой не заботился о точности описания мнимых фременских обществ и не утруждал себя ею. А изучение военной истории подобных обществ показывает, что результаты у них до крайности посредственны.
«Дюна» — замечательная книга, но фремены не более реальны, чем Бене Гессерит, Космическая гильдия или сама пряность меланж: все они существуют лишь на страницах романа. И это нормально. Кто сказал, что научная фантастика обязана быть настоящей?
На следующей неделе мы рассмотрим кажущиеся исключения: степных кочевников и современных негосударственных участников конфликтов — повстанцев, террористов и борцов за свободу.
Если вам понравилась эта статья или у вас есть комментарии, присоединяйтесь к дискуссии в канале Telegram или сервере в Discord.